на головную страницу сайта | к оглавлению раздела

Эдвард Радзинский

Николай II: жизнь и смерть

... 36 лет непрерывно вел Николай свой дневник. Он начал его в 14 лет в 1882 году в Гатчинском дворце и закончил пятидесятилетним арестантом в Екатеринбурге.




ГЛАВА 14
Приготовление к убийству

ДВЕ ПОСЛЕДНИЕ НЕДЕЛИ
В Екатеринбурге, в ожидании возвращения Голощекина, уже шла подготовка к концу Романовых.
4 июля состоялась смена коменданта. Авдеев смещен, и комендантом стал чекист Яков Юровский. Одновременно заменена вся внутренняя охрана внутри дома. Но внешняя охрана из приведенных Авдеевым злоказовских рабочих осталась.
Остался и муж сестры Авдеева, водитель автомобиля при доме - Сергей Люханов.
Внутри дома появились незнакомые светловолосые молчаливые молодые люди. Это были новые "латыши" из ЧК. Они заняли весь нижний этаж. И - ту комнату.
Николай сразу почувствовал: пришел "черный человек" - теперь скоро... Его Игра, его ловушка сработала.

Юровский вошел в Ипатьевский дом в облике избавителя. Сначала он был врач. Теперь он борец с бесчестным воровством.
Он сообщает Николаю о бесконечных хищениях прежней охраны. В саду отыскали закопанные серебряные ложки. Они торжественно возвращены Семье.
Но заодно переписано имущество. Естественно, только для того, чтобы узнать размеры хищений. Эту перепись начали с драгоценностей.
"Романовы арестованы, и они, конечно же, не должны носить драгоценности, такова участь всех арестантов, - объяснял Юровский, - пока не должны". И это "пока" опытный чекист ловко ввернул в разговор... Пока. Пока не наступит развязка.
Но царь понял: пока не решится его участь. И, конечно же, поверил. Этот скрытный и притом такой доверчивый человек не знал лозунг великих революций: "Грабь награбленное". Ему показалось, что между ним и этой столь непонятной ему властью впервые возникло понимание. Город падет. И они решили отнять у него жизнь. Но при этом, естественно, они должны отдать Семье в целости и сохранности то, что ей принадлежит: драгоценности. Неясно, где им придется жить после. И на что им придется жить. Он был отец семейства, он обязан был думать об их будущем. Он был рад этому негласному джентльменскому соглашению...
Из дневника: "21 июня. Сегодня произошла смена коменданта. Во время обеда пришли Белобородов и др. и объявили, что вместо Авдеева назначается тот, которого мы принимали за доктора, - Юровский. Днем до чая они со своим помощником составляли опись золотым вещам: нашим и детей. Большую часть (кольца, браслеты) они взяли с собой. Объяснили тем, что случилась неприятная история в нашем доме... Жаль Авдеева, но он виноват в том, что не удержал своих людей от воровства из сундуков в сарае".
Юровский оценил его доверие. Он не стал даже проводить обыск, чтобы не спугнуть этой веры. Впрочем, зачем ему было обыскивать их сейчас, когда можно будет обыскать после.
Но Аликс не поверила новому коменданту. Она не верила ни единому их слову. И она была счастлива, что так предусмотрительно укрыла все самое ценное.
"21 июня (4 июля), четверг, - записывала она. - Авдеев смещен, и мы получаем нового коменданта (однажды он уже приходил - осматривал ногу Бэби). С молодым помощником, который показался более приличным по сравнению с другими - вульгарными и неприятными... Все наши охранники внутри сменены... Затем они велели нам показать все наши драгоценности, которые были на нас. Молодой (помощник) переписал их тщательно и затем они их забрали (куда, зачем, на какой срок, не знаю). Оставили только 2 браслета, которые я не смогла снять".
"Молодой помощник" коменданта, который "показался более приличным" Аликс, действительно был приятнейшим молодым человеком. Ясноглазый, в чистой косоворотке, с именем, ласкающим слух царицы, - Григорий. Это и был Никулин, который всего через несколько дней будет стрелять в ее сына.
Из автобиографии Никулина (хранится в Музее Революции):
"Родители мои мещане. Отец - каменщик, печник, мать - домохозяйка. Образование - низшее, окончил два класса.
С 1909 года работал каменщиком, а потом на динамитном заводе (это уже было во время войны, чтобы освободиться от воинской службы). По закрытии завода с марта 1918 года работаю в Уральской областной ЧК".
Юровский приметил его сразу. Никулин не пил, что было редкостью среди бывших рабочих, приходивших в ЧК. И главное - он умел сразу внушить к себе доверие. Юровский все это ценил и нежно звал его "сынок". И когда стал комендантом, в помощники он взял Григория Никулина.
Дневник Аликс: "22 июня (5 июля). Комендант предстал перед нами - с нашими драгоценностями. Оставил их на нашем столе и будет приходить теперь каждый день наблюдать, чтоб мы не раскрывали шкатулку".
А он по-прежнему верил в нового коменданта:
"23 июня. Суббота. Вчера комендант Ю. принес ящичек со всеми взятыми драгоценностями, просил проверить содержимое и при нас запечатал, оставив у нас на хранение... Ю. и его помощник начинают понимать, какого рода люди окружали и охраняли нас, обворовывая нас..."
"25 июня. Понедельник. Наша жизнь нисколько не изменилась при Ю. Он приходит в спальню проверять целость печати на коробке и заглядывает в открытое окно... Внутри дома на часах стоят новые латыши, снаружи остались те же - частью солдаты, частью рабочие. По слухам, некоторые из авдеевцев уже сидят под арестом. Дверь в сарай с нашим багажом запечатана, если бы это было сделано месяц тому назад. Ночью была гроза, и стало еще прохладней".

Грозовое лето. Он часто отмечает грозы в своем дневнике. Молнии на небе и вода на земле. Много воды. И оттого лесные дороги сильно развезло и трудно будет проехать по этим дорогам будущему грузовику - с их трупами...
А между тем дом уже готовили к последнему событию. Он не обратил на это внимания, но она записала:
"25 июня (8 июля). Ланч только в 1.30, потому что они чинили электричество в наших комнатах".
Итак, драгоценности переписаны, электричество исправлено.

На следующий день, 26 июня (9 июля) 1918 года, доктор Боткин начал писать свое письмо. Необъяснимый ужас, неотвратимость надвигающегося, галлюцинации и тоска заживо погребенных - в воздухе страшного дома...

"Я УМЕР, НО ЕЩЕ НЕ ПОХОРОНЕН"
(ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО)

После расстрела в комнате доктора Боткина Юровский забрал бумаги последнего русского лейб-медика...

Я разглядываю их: "Календарь для врачей на 1913 год". Извещение Главного штаба о гибели его сына Дмитрия в бою, декабрь 1914 года.
А вот его письмо (он писал своему товарищу по курсу, по выпуску далекого 1889 года). Он начал писать его 3 июля и, видимо, все следующие дни продолжал сочинять, а потом переписывал это длиннейшее письмо своим мелким, бисерным почерком. Переписывал он его до последнего дня, когда кто-то прервал его на полуслове...
"Дорогой мой, добрый друг Саша. Делаю последнюю попытку писания настоящего письма - по крайней мере отсюда, - хотя эта оговорка, по-моему, совершенно излишняя: не думаю, чтобы мне суждено было когда-нибудь куда-нибудь откуда-нибудь писать. Мое добровольное заточение здесь настолько же временем не ограничено, насколько ограничено мое земное существование. В сущности, я умер - умер для своих детей, для дела... Я умер, но еще не похоронен или заживо погребен - как хочешь: последствия почти тождественны... У детей моих может быть надежда, что мы с ними еще свидимся когда-нибудь в этой жизни, но я лично себя этой надеждой не балую и неприкрашенной действительности смотрю прямо в глаза... Поясню тебе маленькими эпизодами, иллюстрирующими мое состояние. Третьего дня, когда я спокойно читал Салтыкова-Щедрина, которым зачитываюсь с наслаждением, я вдруг увидел как-будто в уменьшенном размере лицо моего сына Юрия, но мертвого, в горизонтальном положении с закрытыми глазами. Вчера еще, за тем же чтением, я услыхал вдруг какое-то слово, которое прозвучало для меня как "папуля". И я чуть не разрыдался. Опять-таки это не галлюцинация, потому что слово было произнесено, голос похож, и я ни секунды не сомневался, что это говорит моя дочь, которая должна быть в Тобольске... Я, вероятно, никогда не услышу этот милый мне голос и эту дорогую мне ласку, которой детишки так избаловали меня...
Если "вера без дел мертва есть", то дела без веры могут существовать. И если кому из нас к делам присоединилась и вера, то это только по особой к нему милости Божьей. Одним из таких счастливцев, путем тяжкого испытания, потери моего первенца, полугодовалого сыночка Сережи, оказался и я. С тех пор мой кодекс значительно расширился и определился, и в каждом деле я заботился и о "Господнем". Это оправдывает и последнее мое решение, когда я не поколебался покинуть моих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца, как Авраам не поколебался по требованию Бога принести ему в жертву своего единственного сына..."

Из дневника Николая: "28 июня. Четверг. Утром, около десяти тридцати к открытому окну подошли двое рабочих, подняли тяжелую решетку и прикрепили ее снаружи рамы без предупреждения со стороны Ю[ровского]. Этот тип нам нравится все менее! Начал читать восьмой том Салтыкова".
Ну конечно же, эта решетка - финал. Было в этом что-то ужасное: входя в комнату, видеть эту темную решетку...
Он страдал за нее и за мальчика. А она... она жила трудным бытом заточения:
"28 июня (11 июля). Четверг. Комиссар настоял, увидеть нас всех в 10. Он задержал нас на 20 минут и во время завтрака не разрешил нам больше получать сыр и никаких сливок.
Рабочий, которого пригласили, установил снаружи железную решетку перед единственным открытым окном. Несомненно, это постоянный страх, что мы убежим или войдем в контакт с часовым. Сильные боли продолжаются. Оставалась в кровати весь день".

Да, "черный человек" нанес им в этот день два удара. В конце концов, эти сливки, сыр, яйца, которые приносили из монастыря, были каким-то разнообразием в постоянной скуке Алексея.
"Скучно!", "Какая скука!" - этими восклицаниями переполнен дневник мальчика. И еще решетка!
Но Юровский лишь выполнял свою работу.
Жить им оставалось считанные дни, и он уже начал изолировать их от мира. Он боялся монастыря. Да, это ЧК придумала передавать им письма от "Офицера", но вдруг еще кто-нибудь... Он должен был думать об этом "вдруг". В городе безвластие. Маленький отряд - вот все, что у него есть.

ИСЧЕЗНУВШЕЕ ПОСТАНОВЛЕНИЕ О КАЗНИ

12 июня - на следующий день после решетки - состоялось... Вернувшийся из Москвы Голощекин собрал заседание Исполкома Уральского Совета.
Нет, ни слова не сказал верный Голощекин о своем соглашении с Москвой, о них узнал только самый узкий круг - Президиум Уралсовета. Рядовые же члены Совета были уверены: сегодня они сами должны принять решение о судьбе Романовых. Подходили белые. Каждый понимал, что может значить в его жизни это решение.
И все-таки единогласно они приняли это Постановление. Постановление Уралсовета о казни...

Исполнение Постановления было поручено Якову Юровскому, коменданту Дома Особого назначения. Каким страшным каламбуром зазвучало теперь название дома!

"Когда-нибудь потомство соберет все документы этого великого процесса между целой нацией и одним человеком". (Из речи защитника Людовика XVI.)
И вот теперь мы пытаемся собрать документы о гибели нашего монарха.
Постановление Совета о казни Романовых?
Оно исчезло! Но в наше время документы просто так не исчезают.
Почему же оно исчезло? Чтобы понять это, попробуем восстановить его текст.
Слово самому Юровскому. В своей "Записке" он напишет: "Комендант сказал Романовым, что "ввиду того, что их родственники продолжают наступление на Советскую Россию, Уралисполком постановил их расстрелять..."
Как-то уж очень не похож этот текст на риторический язык ранних лет нашей революции.
А теперь обратимся к официальной телеграмме Уралсовета о казни Романовых:
"Ввиду приближения неприятеля к Екатеринбургу и раскрытия ЧК большого белогвардейского заговора, имевшего цель похищение бывшаго царя и его семьи точка документы в наших руках постановлением президиума облсовета в ночь на 16 (? - Авт.) июля разстрелян Николай Романов точка семья его евакуирована в надежное место. По етому поводу нами выпускается следующее извещение: Ввиду приближения контрреволюционных банд красной столице Урала и возможности того запятая что коронованый палач избежит народного суда скобки раскрыт заговор белогвардейцев пытавшихся похитит его самого и его семью и найдены компрометирующие документы будут опубликованы скобки президиум облсовета исполняя волю революции постановил разстрелять бывшаго царя Николая Романова запятая виновнаго в бесчисленных кровавых насилий русского народа..."
Вот это уже похоже!
Из письма читателя Круглова А.С.:
"У моего отца хранится переписанный им текст Постановления о расстреле царя, который был расклеен по городу.
"Постановление Уралисполкома Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. Имея сведения, что чехословацкие банды угрожают красной столице Урала - Екатеринбургу, и принимая во внимание, что коронованный палач, скрывшись, может избежать суда народа, Исполнительный комитет, исполняя волю народа, решил расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых преступлениях".
Почти дословно совпадает с телеграммой.
Таков исчезнувший текст Постановления.

Итак, клочок бумаги, который прочел Юровский в ночь расстрела, никакого отношения к официальному Постановлению Уралсовета не имел. Не только по убогой фразеологии, но и по существу дела. Юровский читал о казни Романовых, а официальное Постановление было только о казни Романова.
И 10 человек, которые должны вскоре встать рядом с Николаем в том полуподвале, расстреляны незаконно. Вот почему оно потом исчезло!
Так сразу начинает выполнять Голощекин соглашение с Москвой. Так рождалась традиция: одно Постановление - для мира, а другое, тайное, - для исполнителей.

Постановление для мира торжественно скрепили своими подписями все члены Президиума: Белобородов, Дидковский, Толмачев, Голощекин и Сафаров...
Фотография, хранящаяся в Музее Революции. На ней - подписавшие, Президиум Уралсовета: все молодые, все в папахах. Новые генералы Октября. И в центре - Бонапартом, нога на ногу - Белобородов. На обороте - торжественная дарственная надпись: "Первому командарму уральских рабочих, честному солдату революции Р. Берзину".
Латышский революционер Рейнгольд Берзин командовал в те дни фронтом против белочехов. От него и зависела судьба столицы Красного Урала.

"ВЕСТЕЙ ИЗВНЕ НИКАКИХ НЕ ИМЕЕМ"

Из дневника Николая:
"30 июня. Суббота. Алексей принял первую ванну после Тобольска. Колено его поправляется, но совершенно разогнуть его не может. Погода теплая и приятная. Вестей извне никаких не имеем".
Этой безнадежной фразой на следующий день после Постановления о казни, будто почувствовав что-то, Николай закончил дневник. Дальше идут пустые, заботливо пронумерованные им до конца года страницы.

Все эти дни она ждала. Ждала новых известий от внезапно замолчавшего "Офицера русской армии". И вслушивалась, вслушивалась в звуки за окном...
Ее дневник: "29 июня (12 июля). Постоянно слышим артиллерию, проходящую пехоту и дважды кавалерию - в течение последних двух недель. Также части, марширующие с музыкой, - это австрийские военнопленные, которые выступают против чехов (также наших бывших военнопленных), которые вместе с частями идут сквозь Сибирь. И не так далеко уже отсюда. Раненые ежедневно прибывают в город.
30 июня (13 июля). В 6.30 Бэби имел первую ванну со времени Тобольска. Ему удалось самому залезть в нее и выйти, он также сам карабкается и вылезает из кровати. Но стоять он может только пока на одной ноге... Всю ночь дождило, слышала три револьверных выстрела в ночи".
ПОСЛЕДНИЕ ТРИ ДНЯ
Итак, за три дня до их конца Николай оборвал свой дневник. Она продолжала. Она довела их повесть до конца.
"1 июля (14), воскресенье. Прекрасное летнее утро. Едва проснулась из-за спины и ног... В 10.30 была большая радость - служили обедницу. Молодой священник - он приходит к нам уже во второй раз..."
Было воскресенье. И пока новый лидер страны атеист Ульянов отдыхал на даче в Кунцеве, прежний лидер страны арестант Романов получил разрешение на богослужение.
Обедницу, которую заказала Семья, пригласили служить отца Сторожева. Он уже служил однажды в Ипатьевском доме, и Юровский согласился позвать его во второй раз.
В комендантской было неряшливо, грязно, на рояле лежали гранаты и бомбы. На кровати, не раздеваясь, спал после дежурства Григорий Никулин. Юровский медленно пил чай и ел хлеб с маслом. Пока священник с дьяконом облачались, началась беседа.
- Что с вами? - спросил Юровский, заметив, что отец Сторожев все время потирает руки, пытаясь согреться.
- Я болен плевритом.
- У меня тоже был процесс в легком.
И Юровский начал давать ему советы. Он был фельдшер и любил медицинские советы. Кроме того, только он понимал величие момента: он, ученик портного, из нищей еврейской семьи, разрешает последнему царю последнюю службу. Последнюю - это он точно знал.
Когда отец Сторожев вошел в зал, Семья уже собралась. Алексей сидел в кресле-каталке, он очень вырос, но лицо его было бледно после долгой болезни в душных комнатах. Александра Федоровна была в том же сиреневом платье, в котором ее увидел отец Сторожев во время первой службы. Она сидела в кресле рядом с наследником. Николай стоял - он был в гимнастерке, в защитных брюках и сапогах. Дочери - в белых кофточках и темных юбках. Волосы у них отросли и уже доходили до плеч. Сзади за аркой стояли доктор Боткин, слуги и мальчик - поваренок Седнев.
По чину обедницы надо было прочесть молитву "Со святыми упокой". А дьякон вдруг почему-то запел.
И священник услышал, как сзади вся Семья молча опустилась на колени. Так, на коленях, встретили они эти слова: "Со святыми упокой".
Конечно же, это он первым опустился на колени. Он, царь, который всегда знал, что участь царя "в руце Божией".
И еще он знал: скоро! Совсем скоро.

На обратном пути дьякон сказал отцу Сторожеву:
- У них там что-то случилось... Они стали какие-то другие.

ЗАБОТЛИВЫЙ КОМЕНДАНТ

В эти дни часто отлучался из дома Юровский. Вместе с верх-исетским комиссаром Ермаковым он ездил в деревню Коптяки - 18 верст от Екатеринбурга. Там, недалеко от деревни, в глухом лесу, находились заброшенные шахты...
Юровский знал, что расстрел Романовых - это только начало. А потом будет самое трудное: захоронить, чтобы не нашли.
"Семья эвакуирована в надежное место..." И Юровский с Ермаковым искали здесь это надежное место.
Она: "2 июля (15), понедельник. Серое утро, дальше - вышло солнышко. Ланч - на кушетке в большой комнате пока женщины, пришедшие к нам, мыли полы. Затем легла в кровать опять и читала вместе с Марией. Они уходили (гулять) дважды, как обычно. Все утро Татьяна читала мне духовное чтение. Я чувствую, Владимир Николаевич опять не придет. В 6.30 Бэби принял вторую ванну. Безик, в 10.15 пошла в кровать... Слышала гул артиллерийских выстрелов в ночи и несколько выстрелов из револьвера".

Владимир Николаевич - доктор Деревенко. Не мог разрешить комендант приходить ему в эти последние дни. Точнее, в предпоследний день.

Женщины, которые мыли пол в предпоследний день, рассказали потом, что пол приказали вымыть всюду: в комнатах Семьи и внизу - на первом этаже, где жила охрана. Вымыли они пол и в той комнате.

Починили электричество, поставили решетку, помыли полы... Обо всем подумал Юровский.

В эти дни завершились записи в книге дежурств караула:
"10 июля заявление Николая Романова об открытии окон для проветривания помещений, в чем ему было отказано.
11 июля. Была обычная прогулка семьи: Татьяна и Мария просили фотографический аппарат, в чем, конечно же, им было отказано комендантом".
Да, в доме был фотоаппарат. Тот самый, конфискованный у царицы, когда впервые она вошла в Ипатьевский дом. Аппарат лежал в комендантской бывшего фотографа Якова Юровского.
Сын чекиста Михаила Медведева: "Отец говорил, что в "Американской гостинице" в эти дни было совещание. Его проводил Яков Юровский. Участие в расстреле было добровольным. И добровольцы собрались в его номере... Договорились стрелять в сердце, чтобы не страдали. И там же разобрали - кто кого. Царя взял себе Петр Ермаков. У него были люди, которые должны были помочь тайно захоронить трупы.
И главное, Ермаков был единственный среди исполнителей политкаторжанин. Это был один из самых почетных титулов среди революционеров. Отбывший каторгу за революцию!
Царицу взял Юровский, Алексея - Никулин, отцу досталась Мария. Она была самая высоконькая".
(Михаил Медведев мог считать себя обиженным. Следующий почетный титул революционера - политзаключенный. Им и был Михаил Медведев - профессиональный революционер, бывший матрос, отсидевший в царской тюрьме. Его настоящая фамилия - Кудрин; Медведев - партийный псевдоним по одному из бесчисленных паспортов во время партийной работы в Баку. С 1918 года работал в ЧК. Это было не так часто среди "старых" революционеров. Как правило, они отказывались работать в ЧК: не хотели арестовывать эсеров - сподвижников по прежней борьбе с царем.)
Остальные княжны и челядь достались однофамильцу чекиста Медведева - Павлу, начальнику охраны в Ипатьевском доме, еще одному чекисту - Алексею Кабанову и шести латышам из ЧК.
Юровский договорился: ровно в полночь во двор должен был въехать грузовик. С грузовиком должен был приехать Петр Ермаков. Грузовик этот должны были забрать из гаража Совета. И заменить шофера.
За руль должен был сесть Сергей Люханов - шофер автомобиля при Ипатьевском доме. На этом грузовике и должны были увезти их трупы.
В городе было неспокойно. Юровский назначил пароли. Пароль в день казни был "трубочист".
Они обожали революционную риторику, именно "трубочист", ибо они собрались чистить грязные трубы истории...
Теперь оставалось решить, где совершить казнь. Сомнений у коменданта не было. Рядом с кладовой была та комната - он ее сразу приметил: комната выходила в глухой Вознесенский переулок. На окне ее была решетка, и окно это утыкалось в косогор. Так что комната была полуподвальная, и если зажечь свет, его совсем не будет видно на улице из-за высокого забора...
Время было голодное. Работать придется всю ночь. И Юровский разрешил монашкам из монастыря принести молоко и корзину яиц - для Алексея. И попросил получше укладывать яйца, чтоб не бились. Он позаботился обо всем.
ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ
В тот последний свой день, 16 июля, они встали в 9 утра. Как всегда, собрались в комнате отца и матери и вместе молились.
Раньше они часто пели хором - херувимскую песнь и другие духовные песни. Но в последние дни (как отмечали стрелки охраны) они не пели.
В 9 утра, как всегда, пришел в Ипатьевский дом комендант Юровский. В 10 они пили чай, а комендант обходил комнаты - "проверял наличие арестованных".
В это же время и принесли яйца и молоко. И Юровский сообщил об этом Аликс, он был рад этой своей идее - во всяком случае, у них будет хорошее настроение. И яйца пригодятся. Потом.
На прогулку в этот день он отвел им час, как обычно. И, как всегда, они гуляли - по полчаса утром и до обеда.
На прогулке их видел охранник Якимов. Он сказал, что гуляли только царь и княжны, а Алексея и царицу он не видел.
Она не выходила и целый день провела в комнате.

Из "Записки" Юровского: "16 июля пришла та телеграмма из Перми на условном языке, содержащая приказ об истреблении Романовых. В 6 часов вечера Филипп Голощекин предписал привести приказ в исполнение".
Что это за телеграмма? И откуда это слово - "приказ"? И кто мог отдать приказ военному комиссару всей Уральской области Голощекину?

МЕХАНИЗМ РАССТРЕЛА

Еще раньше, в конце июня, когда в Москве распространился ложный слух о расстреле Николая II, от имени Совнаркома был послан запрос на Урал. Полученный ответ - "Все сведения об убийстве Николая Романова - провокация" - пришел за подписью: "Главнокомандующий Северным Урало-сибирским фронтом Р.Берзин".
После измены Муравьева власть на Урале сосредоточилась в руках латышского революционера, командующего фронтом против наступавших чехов - Рейнгольда Берзина. Ему, очевидно, и было поручено Москвой запустить механизм расстрела Семьи. Это было логично, он мог быть гарантом того, что Уралсовет не сделает этого прежде, чем судьба Екатеринбурга будет решена. Только он мог точно знать этот роковой час. Только он - Главнокомандующий - мог приказывать военному комиссару. И 16 июля, поняв, что положение города безнадежно, Берзин, видимо, отдает свой приказ, приговорив к смерти 11 человек, в том числе несовершеннолетнего мальчика.

В 1938 году Рейнгольд Берзин погибнет в сталинских лагерях.

ПЕРЕД АПОКАЛИПСИСОМ

Было 7 вечера.
В это время Семья Романовых пила чай. Последний чай. Еще утром пришли и забрали поваренка Седнева. Аликс очень обеспокоилась и послала Боткина спросить, в чем дело. Объяснили: у поваренка встреча с дядей и он скоро вернется.

Получив приказ Берзина, осторожный Филипп Голощекин решает на всякий случай протелеграфировать в Москву. И он шлет ту свою телеграмму о том, что условленная с Москвой казнь Семьи не терпит отлагательств из-за готовящейся сдачи города.
"Если ваше мнение противоположно, сейчас же, вне всякой очереди, сообщите".
Он хочет заручиться прямым приказом Москвы. Телеграмму эту он шлет через Зиновьева - горячего сторонника расстрела. Он понимает - Зиновьев не допустит отмены прежнего решения о казни. Зиновьев пересылает телеграмму в Москву - Ленину.
В 21 час 22 минуты она была в Москве, как явствует из пометы на телеграмме.
Получил ли Екатеринбург ответ? Или, как часто бывало, Москва промолчала, что и стало согласием?

БЫЛ ЛИ ОТВЕТ ЛЕНИНА?

11 августа 1957 года в "Строительной газете" был напечатан очерк под названием "По ленинскому совету". Вряд ли много читателей было у статьи с подобным названием. И зря - очерк был самый что ни на есть прелюбопытнейший.
Героем его был некто Алексей Федорович Акимов - доцент Московского архитектурного института. У Акимова было заслуженное революционное прошлое, о котором и писал автор очерка. С апреля 1918 года по июль 1919-го Алексей Акимов служил в охране Кремля - вначале он охранял Я.М.Свердлова, а затем - В.И.Ленина.
И вот газета рассказывает случай, произошедший с Акимовым летом 1918 года...
"Чаще всего он стоял на посту у приемной В.И.Ленина или на лестнице, которая вела в его кабинет. Но иногда ему приходилось выполнять и другие поручения. Мчаться, например, на радиостанцию или телеграф и передавать особо важные ленинские телеграммы. В таких случаях он увозил обратно не только подлинник телеграммы, но и телеграфную ленту. И вот после передачи одной из таких телеграмм Ленина телеграфист сказал Акимову, что ленту он не отдаст, а будет хранить у себя. "Пришлось вынуть пистолет и настоять на своем", - вспоминает Акимов. Но когда через полчаса Акимов вернулся в Кремль с подлинником телеграммы и телеграфной лентой, секретарь Ленина многозначительно сказала: "Пройдите к Владимиру Ильичу, он хочет вас видеть".
Акимов вошел в кабинет бодрым военным шагом, но Владимир Ильич строго остановил: "Что ж вы там натворили, товарищ? Почему угрожали телеграфисту?
Отправляйтесь на телеграф и публично извинитесь перед телеграфистом".
В этом очерке, в который раз свидетельствовавшем о чуткости вождя нашей революции, была одна очень странная деталь: ни слова не говорилось, о чем была эта "особо важная телеграмма", которую, угрожая револьвером, отнимал у телеграфиста Алексей Акимов.

Из письма Н.П.Лапика, директора музея завода "Прогресс" (Куйбышев):
"Есть у нас в музее машинописная запись беседы А.Ф.Акимова с А.Г.Смышляевым, ветераном нашего завода, занимавшемся поисками материалов по его истории.
В протокольной записи этой беседы, состоявшейся 19 ноября 1968 года, со слов А.Ф.Акимова записано сле-дующее:

"Когда тульский (ошибка в записи - уральский. - Авт.) губком решил расстрелять семью Николая, Совнарком и ВЦИК написали телеграмму с утверждением этого решения. Я.М.Свердлов послал меня отнести эту телеграмму на телеграф, который помещался тогда на Мясницкой улице. И сказал - поосторожней отправляй. Это значило, что обратно надо было принести не только копию телеграммы, но и ленту.
Когда телеграфист передал телеграмму, я потребовал от него копию и ленту. Ленту он мне не отдавал. Тогда я вынул револьвер и стал угрожать телеграфисту. Получив от него ленту, я ушел. Пока шел до Кремля, Ленин уже узнал о моем поступке. Когда пришел, секретарь Ленина мне говорит: "Тебя вызывает Ильич, иди, он тебе сейчас намоет холку"..."
Итак, в Екатеринбург от СНК и ВЦИК (то есть от Ленина и Свердлова) пошла эта телеграмма "с утверждением этого решения" - о казни Царской Семьи.
В Екатеринбурге в этот момент дело уже шло к полуночи. Они все ждали ответа. И, уже за полночь получив ответ, Голощекин отправил грузовик. Это и была та причина, по которой, опоздав на два часа, только в половине второго ночи пришел грузовик с Ермаковым. Об этой задержке с досадой напишет в своей "Записке" Юровский.
Пока в Екатеринбурге ждали телеграмму, Семья готовилась спать. Алексей спал в эту ночь в их комнате. Перед сном она подробно описала в дневнике весь день - последний день.
"3(16) июля, вторник. Серое утро, позднее вышло милое солнышко. Бэби слегка простужен. Все ушли ( на прогулку) на полчаса утром. Ольга и я принимали лекарство. Татьяна читала духовное чтение. Когда они ушли, Татьяна осталась со мной и мы читали книгу пророка Авдия и Амоса".
Из книги пророка Амоса: "И пойдет царь их в плен, он и князья его вместе с ним, говорит Господь". (1:15)
"Клялся Господь Бог святостью Своею, что вот, придут на вас дни, когда повлекут вас крюками и остальных ваших удами". (4:2)
"Поэтому разумный безмолвствует в это время, ибо злое это время". (5:13)
"Вот наступают дни, говорит Господь Бог, когда Я пошлю на землю голод, - не голод хлеба, не жажду воды, но жажду слышания слов Господних. И будут ходить от моря до моря и скитаться от севера к востоку, ища слова Господня, и не найдут его". (8:11-12)
Из книги пророка Авдия: "Но хотя бы ты, как орел, поднялся высоко и среди звезд устроил гнездо твое, то и оттуда Я низрину тебя, говорит Господь".

И, слушая эти священные грозные слова, вдруг затихла, задумалась Татьяна.
"Как всегда, утром комиссар пришел в наши комнаты. И наконец после недели перерыва опять принесли яйца для Бэби! В 8 часов ужин.
Внезапно Лешка Седнев был вызван повидать своего дядю и он исчез - удивлюсь, если все это правда и мы опять увидим мальчика вернувшимся обратно".

Да, она, как всегда, им не поверила: она помнила, как бесследно исчезли все, кого они уводили: Седнев, Нагорный...

"Играли в безик с Н[иколаем]. 10.30 - в кровать..."

В это время к дому Попова подошли двое подвыпивших охранников. Это были стрелки Проскуряков и Столов.
Вчера была получка (это запомним). Они напились у знакомого милиционера и весело вошли в дом Попова. Но там их встретил начальник охраны Павел Медведев. Он был почему-то очень злой и с матом загнал их обоих в баню во дворе дома Попова. Ночь была теплая. Они улеглись и тотчас заснули.
Между тем охранник Якимов разводил караул. На пост номер 7 у дома встал стрелок Дерябин. Пост номер 8, в саду у окна в прихожую, занял стрелок Клещев. Якимов расставил посты и пошел спать.
Она закончила запись в дневнике - отметила температуру воздуха: "15 градусов". Это и стало последними словами.
Они помолились перед сном. Девочки уже спали.
В 11 часов свет в их комнате погас...

В доме Попова - напротив Ипатьевского, где на втором этаже жила охрана, на первом проживали обычные городские обыватели. Поздно ночью проснулись двое. Глухие выстрелы... много выстрелов - там, снаружи, откуда-то из-за забора того страшного дома. Ипатьевского дома.
И оба тихо зашептали друг другу:
- Слыхал?
- Слыхал.
- Понял?
- Понял.
Опасная жизнь была в те годы, и опасливы были люди, хорошо усвоили они: только опасливые выживают. И оттого ничего более не сказали друг другу, затаились в своих комнатах до утра.
Об этой своей ночной беседе в ту теплую, пахнущую "ароматами садов" ночь на 17 июля рассказали они потом белогвардейскому следователю.

17 ИЮЛЯ. УТРО В ИПАТЬЕВСКОМ ДОМЕ

Утро было хмурое. Но опять, как вчера, распогодилось, цвели сады - "аромат садов", как написал он.
По-прежнему неслись караулы вокруг Ипатьевского дома. Из монастыря в то утро опять пришла послушница и, как накануне, - принесла яйца, сливки. Но в этот раз послушницу в дом не пустили. На крыльце ее встретил молодой помощник коменданта - Никулин. Продуктов он не взял и сказал: "Идите обратно и больше ничего не носите".

Разводящий Якимов пришел в Ипатьевский дом рано утром. Внутри дома латышей уже не было. Караулы стояли только во дворе. Ему сказали, что утром латыши ушли к себе в "чрезвычайку", только двое остались. Но спать внизу после вчерашнего они не захотели и спят теперь в комендантской на втором этаже. Якимов прошел в комендантскую и увидел латышей, спящих на походных кроватях великих княжон. В комендантской Юровского не было, но за столом сидели Никулин и Павел Медведев. На столе лежало множество драгоценностей: они были в открытых шкатулочках и просто навалены на скатерть. Медведев и Никулин были какие-то усталые и даже подавленные. Они не разговаривали и молча укладывали драгоценности в шкатулки. Двери из прихожей в комнаты Царской Семьи были закрыты.
У дверей тихо стоял спаниель Джой, уткнувшись носом в закрытую дверь. И ждал. Но из комнат Семьи, откуда обычно звучали голоса, шаги, теперь не доносилось ни звука.
Так рассказывал потом разводящий Якимов белогвардейскому следователю.
17 июля для непосвященных членов Исполкома Совета Белобородов разыграл забавнейшую сцену под названием: "Сообщение о расстреле ни о чем не ведающей Москве".
Один из этих непосвященных - редактор газеты "Уральский рабочий" В. Воробьев - добросовестно описал эту сцену в своих воспоминаниях: "Утром я получил в президиуме облсовета для газеты текст официального сообщения о расстреле Романовых. "Никому пока не показывай, - сказали мне. - Необходимо согласовать текст сообщения о расстреле с Центром". Я был обескуражен. Кто был когда-либо газетным работником, тот поймет, как мне хотелось немедленно, не откладывая, козырнуть в своей газете такой редкой сенсационной новостью: не каждый день случаются такие события, как казнь царя!
Я поминутно звонил по телефону, узнавал, не получено ли уже согласие Москвы на опубликование? Терпение мое было подвергнуто тягчайшему испытанию. Лишь на другой день, то есть 18 июля, удалось добиться к прямому проводу Свердлова. На телеграф для переговоров с ним поехали Белобородов и еще кто-то из членов президиума. И я не утерпел, поехал тоже. К аппарату сел сам комиссар телеграфа. Белобородов начал говорить ему то, что надо передать Москве".
(Надо было передать Москве, что в результате наступления белых и монархического заговора по решению Уралсовета расстрелян Николай Романов, а его семья эвакуирована в "надежное место".)
Это и передали:
"Ввиду приближения неприятеля к Екатеринбургу и раскрытия ЧК большого белогвардейского заговора, имевшего целью похищение бывшаго царя и его семьи точка документы в наших руках постановлением президиума облсовета расстрелян Николай Романов точка семья его эвакуирована в надежное место. По этому поводу нами выпускается следующее извещение: "Ввиду приближения контрреволюционных банд Красной столице Урала и возможности того, что коронованный палач избежит народного суда (раскрыт заговор белогвардейцев пытавшихся похитить его самого и его семью и найдены компрометирующие документы)... президиум облсовета исполняя волю революции постановил расстрелять бывшаго царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых насилиях..."
После чего начали ждать ответа из Москвы. Затаив дыхание, мы все качнулись к выползавшей ленте ответа Свердлова:
"Сегодня же доложу о вашем решении Президиуму ВЦИК. Нет сомнения, что оно будет одобрено. Извещение о расстреле должно последовать от центральной власти, до получения его от опубликования воздержитесь".
Мы вздохнули свободней, вопрос о самоуправстве можно было считать исчерпанным".
А за день до того - 17 июля в девять часов вечера - посвященные члены Совета отправили посвященным членам Президиума ВЦИК следующую шифрованную телеграмму:
"Москва, Кремль, секретарю Совнаркома Горбунову с обратной проверкой. Передайте Свердлову, что все семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации".
Эту телеграмму потом захватили белогвардейцы в екатеринбургской телеграфной конторе, и ее расшифровал белогвардейский следователь Соколов.
Но еще раньше, утром, они отчитались перед главой партии...

В 1989 году после первой моей статьи в "Огоньке" я получил прелюбопытнейшее письмо.
Анонимный автор писал:
"В свое время, работая в Центральном партийном архиве в фонде Ленина, я видел странный пустой конверт со штампом "Управление делами Совнаркома".
На конверте была надпись:
"Секретно. Тов. Ленину из Екатеринбурга. 17.07. 12 часов дня".
Из этой надписи легко было понять, что в конверте когда-то хранилась какая-то секретная телеграмма, которая была послана из Екатеринбурга ранним утром 17 июля, т.е. сразу после убийства. На конверте стояла также роспись самого Ленина: "Получил. Ленин". Но самой телеграммы в конверте не было - конверт был пуст..."
Проверить это письмо я тогда не смог - в партийный архив меня категорически не пустили...

И вот новые времена, я сижу в бывшем Центральном архиве Коммунистической партии.
И передо мной лежит этот пустой конверт от секретной телеграммы с ленинским автографом о ее получении.
И хотя телеграмму предусмотрительно изъяли, нетрудно догадаться, о чем была эта телеграмма из Екате-ринбурга, поступившая утром после расстрела Царской Семьи в адрес лица, отдавшего распоряжение об этом расстреле.
Есть что-то грозное в этом оставшемся свидетеле убийства - пустом конверте с трусливо вынутой телеграммой и такими ясными надписями.

ПОСЛЕДУЮЩИЕ ДНИ
(ХРОНИКА)

18 июля. Москва. Вечером Свердлов явился на заседание Совета Народных Комиссаров. Совет проходил под председательством Ленина. Слушали доклад наркома здравоохранения. Свердлов сел сзади Ленина и что-то зашептал ему на ухо. Ленин объявил: "Товарищ Свердлов просит слово для внеочередного сообщения".
И Свердлов доложил Совнаркому все, что официально передали из Екатеринбурга: и о том, что царь собирался бежать и что он расстрелян, а Семья эвакуирована в надежное место и т. д.
"Выписка из протокола номер 1 заседания ВЦИК.
Слушали: Сообщение о расстреле Николая Романова (телеграмма из Екатеринбурга).
Постановили: По обсуждении принимается следующая резолюция: ВЦИК в лице своего Президиума признает решение облсовета правильным. Поручить тт. Свердлову, Сосновскому, Аванесову составить соответствующие извещения для печати. Опубликовать об имеющихся во ВЦИК документах (дневник, письма). Поручить т. Свердлову составить особую комиссию для разбора".
Во время обсуждения Ленин молчал, а потом продолжил заседание.
В этом молчании Ильича пытались найти осуждение случившегося. Но Ленина можно обвинять во многом - только не в том, что вождь был способен смолчать, если был с чем-то не согласен.
После одобрения расстрела вновь обсуждались вопросы здравоохранения.

18 июля по-прежнему неслись караулы вокруг Ипатьевского дома. В этот день в городе появлялись и таинственно исчезали комендант Юровский вместе с комиссаром Голощекиным.
19 июля. Екатеринбург. Утром Юровский наконец возвращается в город. Падения Екатеринбурга ждут с часу на час. И Юровский спешит.
19 июля к Ипатьевскому дому подъехал извозчик, из дома вышел Юровский и начал грузить свои вещи. Извозчик ему помогал. В своих показаниях белогвардейскому следователю извозчик отметил, что у Юровского было 7 мест багажа и один очень большой темный чемодан, опечатанный сургучными печатями. Это и был архив Романовых.
19 июля Юровский выезжает в Москву. Он так спешит, что забывает бумажник со всеми деньгами на столе в Ипатьевском доме. (С дороги он дает об этом телеграмму - ее найдут белые в телеграфной конторе.)
Да что там деньги... Он не успевает вывезти из города даже свою мать Эстер. Ее арестуют белые, но, к счастью, у них не хватит классового сознания расстрелять несчастную старуху, и Эстер Юровская дождется победного возвращения в Екатеринбург своего сына.
Тогда же, 19 июля, Москва объявила официально о расстреле Николая Романова.
20 июля. Екатеринбург. Из города уезжает другой главный участник событий - помощник коменданта Григорий Никулин.
В Музее Революции хранится грозное удостоверение, написанное на бланке Уральского правительства и выданное в тот день Никулину: "Выдано товарищу Никулину Г.П. в том, что он командируется Уральским Советом для охраны груза специального назначения, находящегося в двух вагонах, следующих в город Пермь. Все железнодорожные организации, городские и военные власти должны оказывать товарищу Никулину полное содействие.
Порядок и место выгрузки известны товарищу Никулину согласно имеющимся у него инструкциям. Председатель областного Совета Урала А. Белобородов".
В этих вагонах везли имущество из Ипатьевского дома.
И отдельно вез Никулин нечто в грязном мешке.
Страшно было на дорогах. Гуляли по стране веселые банды и грабили нещадно поезда и пассажиров. Вот почему из Перми следует Никулин в одежде крестьянина-мешочника.
Опасно содержимое его грязного мешка. Смерти мог стоить ему этот мешок...
В 1964 году старик Никулин рассказал, что в этом мешке (для маскировки) вез он романовские драгоценности из города Екатеринбурга. Те самые - из шкатулок в Ипатьевском доме...

20 июля. Опустел дом инженера Ипатьева. Сняты караулы, охранников отправили прямо на фронт. И придется им биться до последней капли крови, ибо никак нельзя им попадаться в плен. Смертельным был для них белый плен после Ипатьевского дома.
На последнем митинге в городском театре комиссар Голощекин торжественно объявил о казни Николая Романова. По городу расклеили на афишных столбах официальное сообщение о расстреле царя и "эвакуации Семьи в надежное место".
Только 23 июля редактору Воробьеву разрешили напечатать долгожданное сообщение в "Уральском рабочем" вместе со статьей Г.Сафарова.
"Пусть при этом были нарушены многие формальные стороны буржуазного судопроизводства и не был соблюден традиционно-исторический церемониал казни коронованных особ. Но рабоче-крестьянская власть проявила при этом крайний демократизм. Она не сделала исключения для всероссийского убийцы и расстреляла его наравне с обыкновенным разбойником", - писал Сафаров.
Ну что ж, и Спаситель висел на кресте "наравне с обыкновенным разбойником".
"Нет больше Николая Кровавого... И рабочие и крестьяне с полным правом могут сказать своим врагам: "Вы поставили ставку на императорскую корону? Она бита, получите сдачи одну пустую коронованную голову!" (Видимо, из-за этой образной фразы публициста Сафарова пошла легенда об отрезанной "коронованной голове", которую вывез Юровский в Москву.)
21 июля. Инженера Ипатьева вызвали в Совет и передали ему обратно ключи от его собственного дома.
Что он почувствовал, когда зашел в замусоренный, страшный свой дом, хранивший вечный ужас ночи 17 июля?


© Copyright Эдвард Радзинский
© Copyright Издательство "Вагриус"

The Russian Empire - Российская империя

на головную страницу сайта | к оглавлению раздела




классическая мебель спб