на головную страницу сайта | к оглавлению раздела "Гатчина. Литературное зеркало"

Часть 2.
Глава 11. Александр Васильевич Суворов


Геннадий Львович Оболенский

Император Павел I


Оглавление. О романе



                                            О радость! Муза, дай мне лиру,
                                            Я вновь Суворова пою.

                                                               Г. Державин

     Неожиданно оказалось, что «блестящие игрушки вольтеровского остроумия
стреляют» — 14 июля 1789 года взятием Бастилии началась великая революция.
Ее  подготовили  идеи  французских  философов-просветителей.   «Этот  труд
несомненно произведет в умах революцию, — писал один из авторов знаменитой
«Энциклопедии искусств и ремесел» Д.  Дидро,  —  и я надеюсь, что тиранам,
угнетателям,   фанатикам  и   вообще   людям   нетерпимым  от   этого   не
поздоровится».
     В  огне  революции «пылала Ложь,  накопленная поколениями,  плавились
Идолы, Респектабельность и Лицемерие покидали землю». Народ, собранный под
знамена «Свободы,  Равенства,  Братства», сбрасывает оковы феодализма и во
весь  голос провозглашает:  «Мир хижинам,  война дворцам!»  Набатом звучит
«Декларация прав человека» — зашатались и рухнули троны.
     Пытаясь  задушить  революцию,  монархи  посылают на  нее  коалицию за
коалицией,  но народ,  поднявшийся на защиту Свободы, победить невозможно.
Тысячи  и  тысячи  ее  бойцов  под  звуки  бессмертной  «Марсельезы» ведут
героическую борьбу со всей Европой. Вдохновителем и организатором борьбы с
восставшим народом становится просвещенная русская императрица.
     ...Екатерину прославляли лучшие умы Франции. Вольтер и Дидро называли
ее  «Северной Семирамидой».  Но  грянула революция,  и  «философ на троне»
становится самым  непримиримым и  самым  сильным  ее  врагом.  Известие  о
падении  Бастилии  приводит  ее   в   ярость.   «Я   не  верю  в   великие
правительственные и  законодательные таланты сапожников и  башмачников,  —
писала она философу Гримму.  —  Я думаю,  что,  если повесить некоторых из
них,  остальные одумались бы... Эти канальи совсем как маркиз Пугачев». Из
Зимнего дворца удаляется бюст  «любимого учителя» Вольтера,  сочинения его
запрещаются.   «Пока  я   жива,   в   России  не  будут  разыгрывать  роль
законодателей адвокаты и  прокуроры»,  —  говорит она.  Кобленцский «двор»
эмигрантов,  рассчитывающий на ее «великодушие и могущество»,  получает от
русской императрицы в виде аванса два миллиона франков.
     Екатерина  II  стремится к  скорейшему заключению мира  с  Турцией  и
Швецией,  чтобы обрушиться на революционную Францию. «Мы не должны предать
добродетельного короля в  жертву варварам,  —  говорит она,  —  ослабление
монархической власти во  Франции подвергает опасности все другие монархии.
С  моей  стороны,   я  готова  воспротивиться  всеми  моими  силами.  Пора
действовать и приняться за оружие для устранения сих беснующихся».
     Канцлер  Безбородко  пишет   Кочубею  в   сентябре  1791   года:   «С
прекращением наших хлопот с Пруссией и Англией и заключением прелиминтарий
(мира) с Портой идет дело между нами,  венским, берлинским, стокгольмским,
туринским,  неаполитанским и  мадридским дворами о принятии мер прекратить
зло во Франции и законное правление монархии восстановить».
     После заключения мира со  Швецией 14 августа 1790 года Екатерина II с
радостью заявляет: «Одну лапу мы вытащили из грязи — как вытащим и другую,
так пропоем аллилуйя!»
     9  января 1792 года в  Яссах заключается долгожданный мир с  Турцией,
подтвердивший присоединение к  России Крыма,  Кубани и крепости Очаков.  У
Екатерины теперь развязаны руки,  но бурные события в  Польше вновь мешают
осуществлению ее планов по восстановлению монархии.
     Под   влиянием  идей   французской  революции  в   Польше  происходит
консолидация  общества  и  растет  самосознание  нации.   Распространяется
«Декларация прав  человека  и  гражданина»,  возникают  партии,  требующие
проведения реформ.  Страна  бурлит,  буржуазия требует  уравнения прав  со
шляхтой.
     5  мая  1791  года  на  заседании сейма принимается новая Конституция
страны,  и  король торжественно приносит присягу в  своей верности народу.
Польша  становится  конституционной монархией.  Народ  ликует:  «Король  с
народом,   народ  с  королем!»  Законодательная  власть  вручается  сейму,
состоящему из двух палат,  а  исполнительная —  королю.  Горожане получают
право  избирать своих  представителей в  нижнюю палату сейма,  приобретать
землю  и  получают  доступ  в  шляхетское  сословие.  Встревоженная  этими
событиями,  Екатерина II  выжидает,  маневрирует,  а  затем  находит  себе
союзника  в   лице  «обиженной»  знати,   которая  обращается  к   русской
императрице за помощью.
     В  небольшом  украинском городке  Торговицы представители этой  знати
создают конфедерацию для борьбы с  революцией.  Сразу же  после заключения
Ясского мира с  Турцией русские войска с трех сторон устремляются в Польшу
— Екатерина II  присвоила себе  роль  жандарма  Европы.  Малодушный король
Станислав  Понятовский  присоединяется к  Торговицкой  конфедерации,  и  в
августе  русская  армия   входит   в   Варшаву.   Конституция  отменяется,
распускается сейм, закрываются либеральные газеты и вводится цензура.
     В  1793  году  Россия  и  Пруссия производят второй раздел Польши.  К
России  отходят  Подольская,  Волынская и  Минская губернии,  к  Пруссии —
Гданьск, Торунь и вся Западная Польша по рекам Варте и Висле.
     Но  польский  народ  не  захотел  мириться с  поражением,  вся  нация
поднялась на борьбу с  царизмом за национальную независимость.  Эту борьбу
возглавил герой  Войны за  независимость Северной Америки Тадеуш Костюшко.
Восстание началось в  Кракове,  а  6  апреля  под  звуки  набата поднялась
Варшава,  12 апреля восстала Вильна.  После ряда успехов восставшие терпят
поражение.  29  октября русская армия во  главе с  А.  В.  Суворовым берет
Варшаву,  и  довольная  императрица  с  радостью  заявляет:  «Я  борюсь  с
якобинцами в Варшаве».
     Восстание было жестоко подавлено, тысячи поляков отправлены в тюрьмы,
в  Сибирь,   а  Т.   Костюшко,   взятый  раненым  в  плен,  заключается  в
Петропавловскую крепость. Суворов производится в фельдмаршалы, и 3 декабря
1795 года Петербург устраивает ему торжественную встречу.
     В октябре 1795 года происходит третий раздел Польши.  К России отошли
Литва,  Западная Белоруссия,  часть Латвии и Западная Волынь,  к Пруссии —
северо-западные области с  Варшавой,  к  Австрии —  юго-западные области с
Краковом.  Польша перестала существовать как  самостоятельное государство.
По  образному выражению В.  О.  Ключевского,  «Польша своей гибелью спасла
революционную республику Робеспьера в 1793 — 1795 годах».
     Известие  о  казни  Людовика  XVI  укладывает императрицу в  постель.
«Нужно искоренить всех  французов до  того,  чтобы  и  семя  этого  народа
исчезло,  —  говорит она в ярости.  — Равенство — это чудовище, которое во
что бы то ни стало хочет сделаться королем». Она обещает английскому послу
послать  во  Францию  40-тысячный экспедиционный корпус,  русские  военные
корабли  принимают  участие  в  операциях  английского флота.  Объявляется
тяжелейший рекрутский набор,  и  только  неожиданная смерть  Екатерины  II
спасает Францию от неминуемого вторжения русской армии.


     Павел I  начал  свое  царствование  манифестом,  который провозглашал
мирную политику;  он отказался от борьбы с Францией, объявив, что с начала
Семилетней войны империя вела непрерывную борьбу и что подданные нуждаются
в отдыхе.  Рекрутский набор был отменен,  военные корабли  возвращаются  в
свои порты,  а экспедиционный корпус под командованием фельдмаршала А.  В.
Суворова остается в России.
     Вскоре заключается мир с  Персией.  В  письме к прусскому королю от 3
января  1797  года  Павел  писал:  «С  имеющимися  союзниками  многого  не
сделаешь,  а  так  как  борьба,  которую они  вели против Франции,  только
способствовала росту революции и  ее  отпору,  то  мир  может ослабить ее,
усилив  мирные  антиреволюционные  элементы  в   самой   Франции,   доселе
придавленные революцией».
     Контрреволюционный переворот 27  июля  1794  года приводит к  падению
якобинской диктатуры во Франции. Революция идет на убыль. Блестящие победы
генерала  Бонапарта над  австрийцами в  Италии  приводят  к  возникновению
целого ряда  демократических республик под  эгидой Франции.  Павел видит в
этом  дальнейшее  распространение «революционной заразы»  и  выступает  за
созыв  европейского конгресса для  урегулирования территориальных споров и
пресечения революционных завоеваний.  Он  готов даже  признать Французскую
республику «ради  успокоения Европы»,  ибо  иначе  «против  воли  придется
браться за оружие».  Однако ни Австрия,  ни Англия его не поддержали,  и в
1798 году создается новая коалиция против Франции.
     «Положить предел  успехам французского оружия и  правил анархических,
принудить Францию войти  в  прежние границы и  тем  восстановить в  Европе
прочный мир  и  политическое равновесие» —  так  расценивает Павел участие
России в этой коалиции.
     Инструктируя генерала  Розенберга,  назначенного командовать  русским
экспедиционным корпусом,  Павел писал:  «...отвращать все, что в землях не
неприязненных  может  возбудить  ненависть  или  предосудительные на  счет
войска  впечатления  (избегать  участия  в  продовольственных экзекуциях),
внушать,  что мы  пришли отнюдь не в  видах споспешествовать властолюбивым
намерениям,  но оградить общий покой и  безопасность,  для того ласковое и
приязненное обращение  с  жителями.  Восстановление престолов  и  алтарей.
Предохранять войска от «пагубной заразы умов»,  соблюдать церковные обряды
и праздники».


     В  феврале 1799 года император Австрии Франц II обратился к Павлу I с
просьбой назначить фельдмаршала Суворова главнокомандующим союзной армией.
Прочитав его письмо,  довольный Павел сказал Ростопчину: «Вот русские — на
все  пригодятся,  порадуйся!»  В  ту  же  ночь флигель-адъютант императора
полковник Толбухин выехал в  село  Кончанское,  где  уже  около  двух  лет
томился опальный фельдмаршал.


                                  * * *

                                     Делай свое дело и познай самого себя.

                                                                    Платон

     Великий русский полководец родился 13  ноября 1729  года в  Москве на
Арбате.  Его  отец,  Василий  Иванович,  служил  прапорщиком в  знаменитом
Преображенском  полку;  одно  время  он  был  денщиком  Петра  Великого  и
пользовался его благосклонностью.  «Хотя ранг их не был точно определен, —
писал  о  денщиках царя  современник,  —  но  функции  их  были  высоки  и
ответственны...»
     Евдокия Федосьевна Машукова,  мать  будущего полководца,  приходилась
дочерью вице-президенту вотчинной коллегии в Москве.
     К немалому огорчению родителей,  смышленый и живой мальчик рос хилым,
болезненным.  Отец  решил готовить его  к  штатской службе.  Но  Александр
бредил  воинскими подвигами и  полководцами.  Его  комната  была  завалена
картами и  схемами сражений,  уставами,  чертежами крепостей и  оловянными
солдатиками.  Трудно сказать,  как сложилась бы судьба мальчика, если б не
случай.  Однажды в  доме  гостил  старинный приятель отца  Абрам  Петрович
Ганнибал, как и Василий Иванович, бывший денщик и крестник Петра Великого.
Прадед А. С. Пушкина, будущий генерал-аншеф, принял живое участие в судьбе
полюбившегося ему  мальчика,  так  хорошо  знающего  военную  историю.  Он
принялся горячо убеждать отца  не  противиться желанию сына стать военным:
«Петр Великий непременно поцеловал бы мальчика в  лоб за настойчивые труды
и определил бы обучаться военному делу»,  —  с обычной горячностью говорил
он  приятелю.   Довод  оказался  убедительным,  и  25  октября  1742  года
двенадцатилетний  недоросль  Александр  Суворов   зачисляется  в   солдаты
лейб-гвардии Семеновского полка.  До  совершеннолетия ему был предоставлен
отпуск с обязательным обучением «указанным наукам:  арифметике, геометрии,
тригонометрии, фортификации, также иностранным языкам и экзерции».
     С 1  января  1748  года  началась  служба  семнадцатилетнего  капрала
восьмой роты лейб-гвардии Семеновского полка Александра Суворова. В первое
время ему было  тяжело:  караулы,  учения,  работы  отнимали  все  силы  у
невысокого  худощавого  юноши.  Но  трудности  преодолевал  он весело,  не
показывая  усталости,  ежедневно  занимаясь  физическими  упражнениями   и
закаливанием.  В редких письмах к отцу он писал:  «Дорогой батюшка! Я жив,
здоров,  служу, учусь. А л е к с а н д р  С у в о р о в». Он много читал и
был   высокообразованным   человеком:  хорошо  знал  математику,  историю,
философию,  инженерное дело и владел восемью иностранными языками.  Спустя
много  лет великий полководец скажет биографу:  «...никогда не соблазнялся
приманчивым пением сирен роскошной и беспечной жизни; обращался я всегда с
драгоценнейшим  на  земле  сокровищем — временем бережливо и деятельно,  в
обширном поле и в тихом уединении».
     Свой  первый офицерский чин  Суворов получил только в  25  лет,  хотя
среди других подписей о  его  производстве стояла и  подпись члена Военной
коллегии генерал-майора  В.  И.  Суворова.  Отец  никогда не  вмешивался в
служебные дела сына, помогая ему лишь советом да личным примером.


     В мае   1755  года  начинается  служба  Суворова  в  Ингерманландском
пехотном полку.  Здесь он познает справедливость отцовских слов: «В службе
Отечеству мелочей нет!» 1 августа 1759 года подполковник Суворов принимает
участие  в  кровопролитнейшем  сражении  при  Кунерсдорфе,   закончившемся
разгромом  прусской  армии.  Его  отец,  генерал-поручик  и сенатор В.  И.
Суворов,  назначается  генерал-губернатором  Кенигсберга   и   командующим
войсками,   расположенными   на   Висле.  О  его  честности,  твердости  и
распорядительности потом долго вспоминали местные жители,  относившиеся  с
большим уважением к «герру Суворову».
     После  окончания  Семилетней войны  его  сын  командует Астраханским,
затем  Суздальским пехотными полками.  Здесь  в  полной мере  развернулось
воинское дарование Суворова.  Пожалуй,  нет  более  трудной и  хлопотливой
должности в армии,  чем должность командира полка.  Он отвечает за жизнь и
судьбы нескольких тысяч человек,  за боеготовность и сплоченность большого
воинского коллектива.  Суворов с  головой уходит в свои новые обязанности.
Он  никогда не бранил ни солдат,  ни офицеров,  но оказывал на них большое
нравственное влияние своим примером и поведением.  Труды не пропали даром:
Суздальский полк  становится  образцовым  и  получает  высокую  оценку  на
смотре.  «Тяжело в учении —  легко в бою», — любил повторять Суворов своим
подчиненным.
     Он  работает  над  составлением «Инструкции по  организации службы  и
воинского  обучения  в   полку»,   положившей  начало   знаменитой  «Науке
побеждать».  Суворовская тактика:  приучать к смелому,  стройному натиску,
ходить в штыки сомкнутым строем и твердым шагом.  «Живая крепость —  зубом
не  возьмешь».  «Трое  наскочат —  первого  заколи,  второго  —  застрели,
третьему —  штыком карачун». «Обывателя не обижай, нас поит-кормит, солдат
не разбойник».  «Не подлежит мыслить,  —  писал он, — что слепая храбрость
дает  над  неприятелем победу,  но  единственно смешанное с  оною  военное
искусство».
     15  ноября 1768 года Суздальский полк из  Новой Ладоги отправляется в
Смоленск.  Ему  предстояло  принять  участие  в  боевых  действиях  против
польских конфедератов.  Бригада в  составе Суздальского,  Нижегородского и
Смоленского полков  под  командованием Суворова около  четырех  лет  ведет
боевые действия.  Но  он  мечтает принять участие в  затянувшейся войне  с
Турцией.  Однако в  связи с возможностью вступления в войну Швеции Суворов
направляется  в  Финляндию  для  проверки  состояния  войск  и  крепостей.
Выполнив задание,  он ходатайствует о  направлении в действующую армию и в
начале  апреля  1773   года  отправляется  в   первую  армию  фельдмаршала
Румянцева,  которого очень  высоко ценит.  Победителя при  Ларге и  Кагуле
Суворов  называет своим  учителем.  «Ему  равных  нет»,  —  говорит  он  о
Румянцеве.


                                  * * *

                                          Доброе имя должно быть у каждого
                                     честного человека,  лично я видел это
                                     доброе имя в славе своего отечества.

                                                                А. Суворов

     Прославленный фельдмаршал весьма  доброжелательно принял прибывшего к
нему  генерал-майора Суворова и  назначил его  командиром сводного отряда.
Однако  вскоре  произошло  событие,  чуть  было  не  положившее конец  его
карьере.  21 мая без ведома командующего,  на свой страх и  риск,  Суворов
начинает  дело  с  неприятелем  у  крепости  Туртукай.  Отбросив  турок  в
крепость,  Суворов  погнался  за  ними,  но  получил  приказ  фельдмаршала
повернуть назад. Решив, что тот далеко, а крепость рядом, Суворов ударил в
штыки и  взял Туртукай.  Немедля он написал о том донесение:  «Слава Богу,
слава вам!  Туртукай взят,  и  я там».  Румянцев,  давая своим подчиненным
инициативу,  не  терпел самоуправства и  тем  более  невыполнения приказа.
Суворов был отдан под суд. И только вмешательство Екатерины II, написавшей
Румянцеву, что «победителей не судят», спасло его.
     Суворов отличается в  ряде  сражений,  получает орден св.  Георгия II
степени, награждается шпагой с алмазами и производится в генерал-поручики.
Но  в  полной мере его  талант полководца раскрывается во  второй турецкой
войне. Победы под Фокшанами и Рымником, штурм Измаила поставили его в один
ряд  с   великими  полководцами.   Падение  неприступной  крепости  Измаил
производит огромное впечатление в  Европе.  Да  и  сам Суворов из 60 своих
побед самой выдающейся считал штурм и взятие Измаила.  «На штурм, подобный
измаильскому,  можно отважиться только один раз в жизни»,  — говорил он. В
честь  этой  выдающейся  победы  чеканится  медаль,  и  графу  Рымникскому
генерал-аншефу  Суворову  присваивается звание  подполковника лейб-гвардии
Преображенского полка.  Он  награждается высшим  российским орденом Андрея
Первозванного,  орденом св.  Георгия I степени,  золотой шпагой и алмазным
пером на  шляпу.  Императрица благоволит к  полководцу,  видя в  нем ум  и
огромный  воинский  талант.  Высоко  оценивая заслуги  Суворова,  которого
считает  своим  воспитанником,  Екатерина  II  ограждает  его  от  нападок
завистников и  злопыхателей.  После взятия Варшавы императрица поздравляет
Суворова тремя словами: «Ура! Фельдмаршал Суворов!»
     3   декабря  1795   года   столица  торжественно  встречала  великого
полководца,  в  распоряжение которого был предоставлен Таврический дворец.
Торжества,   празднества,   народные  гулянья  в  его  честь  продолжались
несколько дней.


     Он  не  любил  столицу  и  презирал  придворную  клику,   называя  ее
«стоглавой   гидрой».   Прославленному  полководцу  ненавистны  придворные
шаркуны и лизоблюды,  угодничество,  невежество и лесть,  царящие в свете.
Свой  протест он  выражает многими «причудами»:  «говорит загадками,  поет
петухом»,  бегает  вприпрыжку.  С  необычайной легкостью  переходит он  от
серьезных разговоров к шутовству и паясничанью.  Граф А. В. Воронцов писал
брату в Лондон 15 декабря 1795 года:  «Граф Суворов здесь!  Блажной также,
чин по делам, а не к персоне».
     Посол   Франции   Сегюр,   очень   дороживший  своими   приятельскими
отношениями с  Суворовым,  считал,  что  полководец своим поведением хотел
создать видимость заурядного человека. «Суворов, который лаврами прикрывал
свои странности и едва позволительные причуды, — писал он, — привлекал мое
внимание и  уважение...  Суворов возбуждал мое любопытство своей отчаянной
храбростью,  ловкостью и  усердием,  которое он возбуждал в  солдатах.  Он
сумел отличиться и выслужиться,  хотя был не богат,  не знатного рода и не
имел связей. Он брал чины саблей. Где предстояло опасное дело, трудный или
отважный подвиг,  начальники посылали Суворова.  Но так как с первых шагов
на пути славы он встретил соперников завистливых и сильных настолько,  что
они могли загородить ему дорогу,  то и решился прикрыть свои дарования под
личиной  странностей.   Его  подвиги  были  блистательны,  мысли  глубоки,
действия быстры.  Но  в  частной жизни,  в  обществе,  в  своих движениях,
обращении и  разговоре он  являлся таким  чудаком,  даже,  можно  сказать,
сумасбродом,  что честолюбцы перестали бояться его,  видели в нем полезное
орудие для исполнения своих замыслов и  не считали его способным вредить и
мешать   им   пользоваться   почестями,   весом,   могуществом.   Суворов,
почтительный к  своим  начальникам,  добрый к  солдатам,  был  горд,  даже
невежлив и  груб с равными себе.  Не знавших его он поражал,  закидывая их
своими частыми и  быстрыми вопросами,  как будто делал им  допрос;  так он
знакомился с людьми. Ему неприятно было, когда приходили в замешательство;
но  он  уважал тех,  которые отвечали определительно,  без запинок.  Это я
испытал, будучи в Петербурге; я понравился ему моими лаконичными ответами,
и  он  не  раз  у  меня  обедывал во  время  краткого своего  пребывания в
столице».
     Когда кто-то из друзей заметил Суворову, что его трудно разгадать, он
быстро прервал его,  сказав:  «Помилуй бог! И не трудитесь, я вам сам себя
раскрою:  цари меня хвалили,  солдаты любили, друзья мне удивлялись, враги
меня ругали,  придворные надо мною смеялись;  побасенками говорил я правду
при дворах,  был Балакиревым (шут при Анне Иоанновне) для пользы отечества
и пел петухом, чтобы пробуждать сонливых...»
     Он  тяготился придворной обстановкой и  не  любил  Петербург.  «Здесь
поутру мне  тошно,  к  вечеру голова болит,  —  писал он.  —  Здесь язык и
обращение мне  незнакомы...  поздно,  охоты нет учиться,  чему до  сего не
научился».
     15 декабря  1796  года  Павел  I   писал   Суворову,   командовавшему
крупнейшим   соединением   русской  армии  —  Екатеринославской  дивизией:
«Поздравляю с Новым Годом и зову приехать к Москве к коронации,  если тебе
можно.   Прощай,  не  забывай  старых  друзей.  П а в е л».  Ниже  подписи
собственноручная приписка,  как о деле само собой  разумеющемся:  «Приведи
своих людей в порядок, пожалуй».
     В армии началась реорганизация, и, зная популярность полководца и его
строптивый характер,  Павел намекает ему,  чтобы не  противился переменам.
Они хорошо узнали друг друга еще с  первой встречи в  Гатчине в 1792 году.
Войдя  в  кабинет  наследника,   Суворов,  по  своему  обыкновению,  начал
проказничать и кривляться, но Павел остановил его и сказал: «Мы и без того
понимаем друг друга». Суворов сменил тон и удивил хозяина своим остроумием
и образованностью.  После серьезного разговора, выйдя из кабинета, Суворов
побежал вприпрыжку и запел:  «Принц восхитительный,  деспот неумолимый». В
это время навстречу ему шел А.  Б.  Куракин,  который и рассказал Павлу об
увиденном.
     На  коронацию Суворов  не  поехал,  отговорившись неотложными делами.
Вскоре  между  ними   начались  трения.   Суворов  не   терпел  чьего-либо
вмешательства и продолжал заниматься с войсками по своему методу,  да и не
спешил переодеваться в новую форму. Пользуясь правами фельдмаршала, он сам
распределял вновь прибывших офицеров, «без высочайшего на то соизволения»,
как  требовалось  по  новому  уставу.   В   ответ  на  очередной  «разнос»
императора,  заканчивавшийся словами:  «По  предписаниям нашим исполнять в
точности,  не доводя о напоминании долгу службы», Суворов сказался больным
и  сдал  командование дивизией  своему  заместителю  генералу  Михельсону,
победителю Пугачева.
     26 января 1797 года Павел I направляет Суворову именной рескрипт:  «С
получением сего немедленно отправьтесь в Петербург».  Но затем, выведенный
из  себя очередным доносом на строптивого фельдмаршала,  отстраняет его от
командования.  Суворов просит предоставить ему годичный отпуск по  причине
«многих ран и увечий»,  но Павел напоминает фельдмаршалу, что «обязанности
службы препятствуют от  оной отлучаться».  Тогда Суворов —  «поелику войны
сейчас нет, то и в армии ему делать нечего» — подает в отставку.
     6 февраля  1797 года вышел указ,  в котором говорилось:  «Фельдмаршал
граф Суворов,  отнесясь к его императорскому величеству, что так как войны
нет  и  ему  делать нечего,  за подобный отзыв отставляется от службы».  А
через несколько дней последовало уточнение:  «без права ношения мундира  и
орденов,  без  пенсии  с  местонахождением  в  селе  Кончанское».  Мемуары
современников  проливают  свет  на  эти  строгие  меры  и  причины  ссылки
фельдмаршала.   Хорошо   осведомленная  В.  Н.  Головина  писала  в  своих
«Записках»:  «Во время коронации князь Репнин  получил  от  графа  Михаила
Румянцева   (сына   полководца.   —   Авт.),   служившего   тогда  в  чине
генерал-лейтенанта под командой фельдмаршала Суворова, письмо. Граф Михаил
был самый ограниченный,  но очень гордый человек и сверх того сплетник, не
лучше старой бабы.  Фельдмаршал обращался с  ним  по  его  заслугам:  граф
оскорбился и решил отомстить.  Он написал князю Репнину, будто фельдмаршал
волновал  умы,  и  дал  ему  понять,  что  готовится  бунт.  Князь  Репнин
чувствовал  всю  ложность  этого  известия,  но  не  мог  отказать  себе в
удовольствии выслужиться и повредить фельдмаршалу,  заслугам  которого  он
завидовал.  Поэтому  он сообщил о письме графа Румянцева графу Ростопчину.
Этот последний представил ему, насколько опасно возбуждать резкий характер
императора.  Доводы  его  не  произвели,  однако,  никакого впечатления на
Репнина,  он сам  доложил  письмо  Румянцева  его  величеству,  и  Суворов
подвергся ссылке».


     Девять месяцев продолжалась ссылка опального фельдмаршала. Подозрения
о  затеваемом им  бунте,  видимо,  рассеялись.  12 февраля 1798 года Павел
вызвал  флигель-адъютанта,  девятнадцатилетнего  князя  А.  И.  Горчакова,
племянника Суворова,  и сказал ему:  «Ехать вам,  князь, к графу Суворову,
сказать ему от  меня,  что,  если было что от него мне,  я  сего не помню;
может  он  ехать  сюда,  где,  надеюсь,  не  будет  подавать повода  своим
поведением к нынешнему недоразумению».
     Поздним февральским вечером к  дому полковницы Фоминой на  набережной
Крюкова канала подъехал дорожный возок.  Не торопясь из него вылез Суворов
и  направился на  второй этаж.  Здесь в  просторной квартире проживал граф
Дмитрий  Иванович  Хвостов,  обер-прокурор Сената,  женатый  на  Агриппине
Ивановне Горчаковой,  племяннице фельдмаршала.  Добрейший Дмитрий Иванович
страдал одним  недостатком:  писал длиннющие,  скучнейшие стихи и  пытался
читать их всем —  в  надежде узнать их мнение.  Чтобы не обидеть милейшего
графа, многие, завидев его, пытались бежать или отвечали что-то невнятное.
Получив  очередной опус  сиятельного графомана,  писатели  не  знали,  что
ответить их автору.  Выход из этого положения нашел известный стихотворец,
будущий министр И.  И.  Дмитриев.  «Знаешь,  —  сказал  он  как-то  Н.  М.
Карамзину,  —  я  нашел,  кажется,  удачный ответ на присылаемые Хвостовым
творения».  —  «Какой же, если не секрет?» — полюбопытствовал Карамзин. «Я
графу отвечаю так:  «Ваши последние оды ни в чем не уступают старшим своим
сестрам.  И автор доволен,  и я не солгал».  —  «Ты это хорошо придумал, —
рассмеялся Карамзин, — разреши и мне твоей выдумкой воспользоваться».
     Суворов очень любил Митеньку,  но и он, увидев его заплаканное лицо в
апрельскую ночь 1800 года,  прошептал слабеющим голосом: «Друг мой, одолжи
меня, не пиши оды на смерть мою...»
     Когда  невзрачный,  некрасивый Хвостов сразу  же  после  женитьбы был
пожалован в камер-юнкеры,  кто-то заметил императрице,  что это звание ему
никак не подходит.  Екатерина II рассмеялась и ответила:  «Если бы Суворов
меня попросил, то я бы сделала Хвостова даже камер-фрейлиной». А Карамзин,
отдавая должное его  бескорыстной любви  к  поэзии,  писал:  «Вот  любовь,
достойная таланта! Он заслуживает иметь это, если и не имеет».


     Встреча Суворова с нетерпеливым Павлом  состоялась  утром  следующего
дня.  Она  продолжалась более часа,  и император,  к изумлению придворных,
впервые опоздал на  развод  гвардии.  Павел  вел  себя  как  гостеприимный
хозяин,  но  Суворов  делал вид,  что не понимает,  чего от него хотят,  и
паясничал.  Садясь в карету,  он зацепился за шпагу,  потом  неловко  снял
шляпу,  ходил перебежками,  шепча молитвы и крестясь. На вопрос Павла, что
все это значит,  отвечал:  «Читаю молитву».  — «Да  будет  воля  твоя»,  —
говорил  Павел.  Время шло,  а Суворов не просился на службу.  Недовольный
этой комедией,  Павел вызвал Горчакова.  «Что значит  все  это?  —  сурово
спросил  он юношу и,  не слушая объяснений,  продолжал:  — Я говорю ему об
услугах,  которые он  может  оказать  отечеству,  веду  к  тому,  чтоб  он
попросился  на службу,  а он в ответ рассказывает мне о штурме Измаила.  Я
слушаю,  пока кончит, снова навожу разговор на свое, — гляжу, а мы опять в
Очакове  либо  в  Варшаве.  Извольте,  сударь,  ехать  к  нему  и  просить
объяснений сих действий и как можно скорее везите ответ;  до тех пор я  за
стол  не  сяду».  Горчаков  поспешил к Суворову.  «Инспектором я уже был в
генерал-майорском чине,  — ответил фельдмаршал,  —  теперь  мне  поздно  в
инспекторы.  Вот если предложат главнокомандующим и дадут прежний мой штаб
да прежние права,  тогда,  пожалуй, пойду на службу. А нет — поеду назад в
деревню».
     Неизвестно,  о  чем докладывал Горчаков императору,  но  разговоров о
службе больше не было.  Около трех недель пробыл Суворов в столице:  бывал
на разводах и обедах,  беседовал с государем, но прошения о возвращении на
службу так и не подал.
     Прошел почти год,  и 6 февраля 1799 года полковник Толбухин с именным
рескриптом императора подлетел  к  господскому дому.  Суворов  нетерпеливо
сломал  печать:   «Граф  Александр  Васильевич!   Теперь  нам   не   время
рассчитываться.  Виноватого Бог  простит.  Римский император требует вас в
начальники своей армии и вручает вам судьбу Австрии и Италии.  Мое дело на
сие согласиться,  а ваше спасти их. Поспешите приездом сюда и не отнимайте
у славы вашей времени, а у меня удовольствия вас видеть. П а в е л».
     Сборы были  недолги,  в  тот  же  день Суворов выехал в Петербург.  9
февраля он был принят Павлом.  «Веди войну по-своему, воюй, как умеешь», —
сказал он фельдмаршалу, давая этим понять, что не будет вмешиваться.
     Скомплектовав штаб  и  отдав  необходимые  распоряжения,  17  февраля
Суворов выехал в Вену.


                                  * * *

                                        Он любил решительность в действиях
                                   и лаконизм в речах.

                                                                Д. Давыдов

     4   апреля   Суворов  прибыл   в   главную  квартиру  союзной  армии,
расположенную в местечке Валеджио на севере Италии.  Уже 10 апреля взятием
Брешии  начались  военные  действия.  Против  86-тысячной армии  союзников
действовала 58-тысячная армия  Франции;  на  севере  ею  командовал бывший
военный  министр  Шерер,   а  на  юге  —  молодой  и  талантливый  генерал
Макдональд.  Используя  численное превосходство союзников,  Суворов  решил
оттеснить неприятеля в  горы за Геную и овладеть Миланом,  а затем нанести
поражение Макдональду. В дальнейшем он планировал через Савойю вторгнуться
во  Францию,   а   войска  эрцгерцога  Карла  вместе  с  русским  корпусом
Римского-Корсакова  должны  были   вытеснить  французов  из   Швейцарии  и
устремиться к  Рейну.  15  апреля  началось упорное трехдневное сражение с
французами на реке Адда. В этот день дряхлого Шерера сменил один из лучших
полководцев Франции генерал Моро.
     В  кровопролитнейшем сражении успех сопутствовал то одной,  то другой
стороне.  Энергичный Моро пытается собрать вместе растянувшиеся на десяток
километров войска,  но  ему это не  удается.  Потеряв три тысячи убитыми и
пять тысяч пленными,  французы откатываются на  юг.  Участь Ломбардии была
решена — реку Адда Суворов назвал Рубиконом по дороге в Париж.
     Получив известие об  этой  победе,  Павел I  вызвал пятнадцатилетнего
генерал-майора  Аркадия  Суворова,  назначенного  в  генерал-адъютанты,  и
сказал ему.  «Поезжай и учись у него. Лучшего примера тебе дать и в лучшие
руки отдать не  могу».  Такими же  словами император напутствует и  своего
сына Константина, отправляя его на учебу к Суворову.
     Препровождая фельдмаршалу бриллиантовый перстень со  своим портретом,
Павел ему писал:  «Примите его в  свидетели знаменитых дел ваших и  носите
его  на  руке,   поражающей  врага...   Сына  вашего  взял  я   к  себе  в
генерал-адъютанты со старшинством и  оставлением при вас.  Мне показалось,
что сыну вашему и ученику неприлично быть в придворной службе».
     Стремительным  суворовским  маршем  с   востока  на   запад  союзники
отбросили  армию  неприятеля и  вошли  в  Милан.  Не  допуская  соединения
остатков армии  Моро  с  Макдональдом,  Суворов наносит ему  поражение при
Маренго и вступает в Турин.  В ожесточенном сражении у реки Треббия терпит
поражение и генерал Макдональд.
     Спустя много лет  прославленный маршал Франции говорил русскому послу
в Париже: «Я был молод во время сражения при Треббии. Эта неудача могла бы
иметь  пагубное  влияние  на  мою  карьеру,   меня  спасло  лишь  то,  что
победителем моим был Суворов».
     За  два  месяца  французы  потеряли всю  Северную Италию.  Поздравляя
Суворова с этой победой, Павел I писал: «Поздравляю Вас вашими же словами:
«Слава Богу, слава Вам!»
     6  июля командующим французскими войсками был  назначен прославленный
генерал Жубер,  прошедший путь от рядового до генерала за четыре года. Это
о  нем  сказал  Наполеон после  победы  при  Риволи:  «Жубер  показал себя
гренадером  по   храбрости  и   великим  генералом  по  военным  знаниям».
Отправляясь в армию сразу же после свадьбы,  он говорит молодой жене:  «Ты
меня  встретишь победителем или  мертвым!»  Сразу же  по  прибытии генерал
Жубер отдает приказ идти вперед, и спустя десять дней противники сошлись у
городка Нови.
     Не  зная  о  взятии  австрийцами крепости  Мантуя,  Жубер  неожиданно
встретил всю союзную армию.  Еще не поздно было повернуть назад в горы, но
тогда он не был бы Жубером.
     4  августа  на  рассвете орудийные залпы  возвестили о  начале  самой
ожесточенной и  самой кровавой битвы в этой кампании.  Никогда еще за свою
долгую  службу  Суворову  не  приходилось  встречаться  с  таким  яростным
сопротивлением  противника.   Жуберу   не   пришлось  скрестить  шпагу   с
прославленным полководцем —  в  самом начале сражения он  был убит шальной
пулей,  успев произнести:  «Вперед,  только вперед!»  Его смерть скрыли от
солдат,  командование принял  генерал  Моро.  Непрерывные атаки  союзников
успешно отражались французами в  течение девяти часов,  и  только обходной
маневр генерала Маласа и  штыковая атака генерала Дерфельдена решили исход
сражения: французы потеряли более десяти тысяч человек только убитыми.
     После этой битвы генерал Моро сказал о Суворове: «Что можно сказать о
генерале,  который погибнет сам и уложит свою армию до последнего солдата,
прежде чем отступить на один шаг».
     Исполнившего  свой  воинский  долг  генерала  Жубера  с   величайшими
почестями хоронил весь Париж.


     Суворову потребовалось всего четыре месяца,  чтобы освободить Италию.
Союзники ликовали: в лондонских театрах о нем читаются стихи, выставляются
его портреты. Появляются суворовские прически и пироги, на обедах вслед за
тостом королю пьют за его здоровье.
     Знаменитый  адмирал  Нельсон  писал   фельдмаршалу:   «Меня   осыпают
наградами, но сегодня удостоился я высочайшей награды — мне сказали, что я
похож на Вас».
     И  в  России  имя  Суворова не  сходит со  страниц газет,  становится
легендой.  Восхищенный Павел писал полководцу:  «Я  уже не  знаю,  что Вам
дать,  Вы  поставили себя выше моих наград...»  И  повелел «отдавать князю
Италийскому графу Суворову-Рымникскому даже и  в  присутствии государя все
воинские почести, подобно отдаваемой особе его императорского величества».
     Король  Сардинии прислал Суворову грамоту с  титулом принца  и  брата
королевского. Разрешая ее принять, Павел писал полководцу: «Через сие Вы и
мне войдете в родство, быв единожды приняты в одну царскую фамилию, потому
что владетельные особы между собою все почитаются роднею».
     Во Франции с тревогой ждали начала вторжения.  Заключались пари —  во
сколько дней  Суворов дойдет  до  Парижа.  Но  союзников в  первую очередь
волновали их  собственные интересы:  англичане предлагают сначала овладеть
Голландией  и  Бельгией,   и  австрийцы  в  надежде  заполучить  последнюю
поддерживают их.
     Павел I был вынужден согласиться с новым планом своих союзников.


     План этот состоял в следующем: австрийцы из Швейцарии идут на Рейн, а
Суворов,  соединившись с  корпусом  Корсакова,  вторгается во  Францию;  в
Голландии начинает действовать англо-русский  экспедиционный корпус,  а  в
Италии остаются австрийцы.  Суворов был против предстоящей перегруппировки
огромной массы войск, но ему пришлось подчиниться.
     28  августа  русская  армия  начинает  поход.  Воспользовавшись этим,
генерал Моро спускается с  гор  на  помощь осажденной австрийцами крепости
Тортона и занимает городок Нови.  Пришлось Суворову вернуться назад, чтобы
помочь  союзникам и  потерять  на  этом  драгоценных три  дня.  Между  тем
австрийский эрцгерцог Карл,  не  дождавшись Суворова,  начал выводить свои
войска из  Швейцарии,  оставляя русский корпус Корсакова один  на  один  с
французами.  Узнав об  этом,  возмущенный фельдмаршал писал в  Петербург о
Тугуте,  первом министре Австрии:  «Сия сова не с ума ли сошла или никогда
его не  имела.  Массена не будет нас ожидать и  устремится на Корсакова...
Хоть в свете ничего не боюсь, скажу — в опасности от перевеса Массена мало
пособят мои войска отсюда, и поздно».
     В  Швейцарии против  60-тысячной  французской армии  генерала Массены
остаются  24-тысячный  корпус  Корсакова и  20-тысячный корпус  австрийцев
генерала Готце.  Суворов спешит на выручку Корсакова кратчайшим и наиболее
трудным путем — через Сен-Готардский перевал. Но и здесь австрийцы подвели
своих союзников —  обещанных ими  мулов не  оказалось.  «Нет лошаков,  нет
лошадей,  а  есть Тугут,  и  горы,  и пропасти»,  —  с горечью писал Павлу
Суворов.  В поисках мулов проходят еще пять дней. Только 12 сентября армия
начинает восхождение на  перевал.  По  скалам и  утесам медленно,  шаг  за
шагом,   двигались   «чудо-богатыри»,   преодолевая  холод,   усталость  и
сопротивление неприятеля.
     Когда  в   Петербурге  узнали  об   уходе  эрцгерцога  из  Швейцарии,
разразился скандал,  и  только  боязнь сепаратного мира  между  Францией и
Австрией остановила Павла  от  разрыва с  союзниками.  Понимая серьезность
положения и  трудности,  которые  предстоят армии,  он  наделяет  Суворова
особыми полномочиями. «Сие предлагаю, прося простить меня в том и возлагая
на вас самих избирать — что делать», — пишет он фельдмаршалу.


                                  * * *

                                         Орлы русские    облетели    орлов
                                    римских. Русский штык прорвался сквозь
                                    Альпы.

                                                                А. Суворов

     «Самым изумительным из  подвигов за все время похода Суворова» назвал
этот переход известный военный историк и теоретик К.  Клаузевиц.  В завесе
моросящего сентябрьского дождя  угрюмо  смотрел перевал Сен-Готард.  Узкая
дорога вела на него через долину,  стесненную высокими скалистыми стенами.
Двадцатитысячная русская армия,  словно  огромная гусеница растянувшись на
несколько километров,  медленно,  шаг за шагом,  двигалась вперед. Перевал
защищала 3-тысячная бригада Гюденя,  но в  подобных условиях и  этого было
достаточно.
     Суворов посылает в  обход  корпус  Розенберга и  с  другой  стороны —
Багратиона, а с остальными атакует неприятеля, но безрезультатно: французы
поднимаются выше  и  выше.  Уже  вечером  во  время  третьей  атаки  помог
Багратион, ударивший сверху. Перевал был взят, но дорогой ценой — из строя
вышли около тысячи человек. А впереди их ждали более трудные испытания.
     Еще  в  1707  году  один  из  искусных итальянских минеров  пробил  в
неприступной скале тоннель длиной 80 шагов и  шириной 2  —  3  метра.  Эта
почти  круглая,  темная  и  сырая  дыра  получила название Урнер-Лох,  или
Урнерская дыра.  За  ней дорога шла по  низкому карнизу,  прилепившемуся к
отвесной скале,  далее она  круто спускалась к  реке  Рейс,  через которую
перекинулась ажурная  арка  Чертова  моста.  14  сентября авангард русской
армии подошел к Урнер-Лох,  но был остановлен неприятелем.  Пришлось опять
искать  пути  в  обход.  Сотни  смельчаков стали  карабкаться по  отвесным
скалам.  Боясь  окружения,  французы начали отходить,  но  успели взорвать
Чертов мост.  К  счастью,  основная арка  сохранилась,  зато вместо другой
зияла  пустота.  Разобрали стоявший  неподалеку сарай,  связали  бревна  и
медленно,  рискуя  сорваться с  большой  высоты  в  бурлящую горную  реку,
поползли по зыбкой переправе.
     15 сентября армия вышла к местечку Альтдорф,  но здесь оказалось, что
сен-готардская дорога дальше обрывается,  а на пути измученной, раздетой и
голодной армии  встал суровый горный хребет Росшток.  Отвесными скалами он
упирался в озеро,  зажатое горами Муттенской долины.  Можно было повернуть
назад и попытаться другой,  Мадеранской долиной выйти к Рейсу,  но в горах
уже вторые сутки слышалась канонада — Массена атаковал корпус Корсакова.
     16  сентября рано  утром авангард князя Багратиона начинает подъем на
Росшток.  Шестьдесят часов  подряд  длился  этот  беспримерный переход  по
рыхлому глубокому снегу в  густом тумане.  Трудным был  подъем,  но  спуск
оказался труднее.  Дул  резкий,  порывистый ветер,  чтобы согреться,  люди
сбивались в кучи.  Отдохнув,  скользили вниз,  срывались, но погибших было
мало —  каждый помогал другому.  Спустились в  местечко Муттенталь и здесь
узнали страшную новость — корпус Корсакова был разгромлен еще 15 сентября.
Катастрофа,  усугубленная самонадеянностью Корсакова,  была полной:  шесть
тысяч человек погибли,  многие оказались в  плену.  В этот же день генерал
Сульт разбил и австрийцев.
     Покидая Цюрих, генерал Массена обещал пленным русским офицерам вскоре
привезти к ним фельдмаршала Суворова и великого князя Константина.


                                  * * *

                                         Меня гонят в Швейцарию, чтобы там
                                    раздавить.

                                                 А. Суворов — С. Воронцову

     Обессиленная русская  армия  оказалась запертой  в  Муттентале —  оба
выхода, на Швиц и Гларис, были блокированы французами. 18 сентября Суворов
собрал военный совет. «Мы окружены предательством нашего союзника, — начал
он  свою  речь,  —  мы  поставлены в  тяжелое положение.  Корсаков разбит,
австрийцы рассеяны,  и  мы  одни  теперь  против шестидесятитысячной армии
неприятеля.  Идти назад —  стыд.  Это значило бы отступить,  а русские и я
никогда   не   отступали!»   Суворов  внимательно  оглядел  сосредоточенно
слушавших его генералов и  продолжал:  «Помощи нам ждать не от кого,  одна
надежда на  Бога,  на  величайшую храбрость и  самоотвержение войск,  вами
предводительствуемых.  Только это остается нам, ибо мы на краю пропасти. —
Он умолк и воскликнул: — Но мы русские! Спасите, спасите честь и достояние
России и ее самодержца!» С этим возгласом фельдмаршал опустился на колени.
     «Мы,  сказать прямо,  остолбенели,  —  вспоминал Багратион,  —  и все
невольно двинулись поднимать старца героя... Но Константин Павлович первым
быстро поднял его,  обнимал, целовал его плечи и руки, и слезы из глаз его
лились.  У Александра Васильевича слезы падали крупными каплями.  О,  я не
забуду  до  смерти этой  минуты!»  Потрясенные случившимся,  видавшие виды
генералы  повторяли вслед  за  старейшим из  них  Вилимом  Христофоровичем
Дерфельденом:  «Все перенесем и не посрамим русского оружия! А если падем,
то умрем со славою!  Веди нас,  куда думаешь,  делай, что знаешь: мы твои,
отец,  мы русские!  Клянемся в том перед всесильным Богом!» Суворов поднял
голову,  глаза его сверкнули.  «Надеюсь!  Рад!  Помилуй Бог,  мы  русские!
Благодарю,  спасибо!  —  проговорил он. — Врага разобьем, победа над ним и
над коварством будет!»
     ...Тяжелораненые с  прислугой и лекарями остались в долине на милость
французского правительства,  к  которому с  письмом обратился фельдмаршал.
Все остальные,  кто только мог ходить,  устремились вперед.  19 сентября в
семь  часов угра  к  местечку Глариса выступил авангард под  командованием
князя  Багратиона.  За  ним  с  главными силами  —  генерал Дерфельден,  в
арьергарде  —  генерал  Розенберг.  Предстояло с  боями  преодолеть хребет
Паникс,  покрытый снегом и  льдом,  а  затем спуститься в  долину Верхнего
Рейна.
     Багратион,  поднявшись на одну из вершин, обрушивается на неприятеля;
в  это время Массена наносит удар по корпусу Розенберга,  пытаясь отрезать
его и уничтожить.  Упорное сражение закончилось отчаянной штыковой атакой.
Французы не выдержали и отошли.  В ночь на 24 сентября начался последний и
самый трудный поход.  Покрытый льдом и  снегом перевал встретил их сильным
ветром и  дождем.  Согреваясь дыханием и  яростью,  с  нетерпением ожидали
рассвета. Спускаясь, скользили, срывались и сходили с ума, но упорно лезли
вперед  и  вперед,   обессиленные  от  страданий  и  голода.  Беспримерный
Швейцарский поход подошел к  концу.  Русский солдат удивил весь мир  своей
стойкостью и  мужеством!  «Орлы  русские  облетели  орлов  римских!»  —  с
гордостью говорил  о  них  великий Суворов.  Прославленный маршал  Франции
Массена с  восхищением скажет:  «Я  отдал  бы  все  свои  победы  за  один
Швейцарский поход Суворова».
     В приветливом и уютном местечке Кур русские воины нашли тепло, пищу и
заботу местных жителей.
     «Армия северных   варваров   прошла   пол-Европы   и   показала  себя
человечнее,     дисциплинированнее     и      цивилизованнее      наиболее
дисциплинированных   и  цивилизованных  европейских  армий,  не  говоря  о
самоотверженности.  В  Муттене  голодные  русские  ничего  не  тронули   у
обывателей,  великий  князь  Константин на свои деньги скупил съестное для
солдат.  И Суворов был силен нравственными средствами военачальника более,
чем стратегической и тактической механикой, влиянием на войска и волей», —
писал В. О. Ключевский.


     Только  20  октября  в   Петербурге  узнали  о  благополучном  исходе
кампании. «Да спасет Вас господь Бог за спасение славы государя и русского
войска,   —  писал  Ростопчин  Суворову,  —  до  единого  все  награждены,
унтер-офицеры все произведены в офицеры».
     28   октября  фельдмаршал  Суворов  производится  в   генералиссимусы
российских войск:  «Ставлю Вас  на  высшую ступень почестей,  уверен,  что
возвожу на нее первого полководца нашего и всех веков»,  — писал ему Павел
I.
     Русская  армия  получает  приказ  вернуться  на  родину.   На  вопрос
Ростопчина,  что  подумают об  этом  союзники,  император ответил:  «Когда
придет официальная нота о требованиях двора венского, то отвечать, что это
есть галиматья и бред».


     Столица  готовилась к  грандиозной встрече  великого полководца.  Был
разработан  ритуал,   подготовлены  эскизы  праздничных  иллюминаций,  над
прижизненным   памятником   полководцу   самозабвенно  работал   известный
скульптор Козловский.  Суворову уже  сообщили,  что  торжественная встреча
начнется с самой Нарвы,  что двадцать тысяч гвардейцев,  построенных в две
шеренги  лицом  к  лицу,  будут  приветствовать  генералиссимуса до  самой
Дворцовой площади, где император встретит его под гром орудийного салюта и
торжественно проводит в Таврический дворец, отведенный ему под резиденцию.
Затем состоится торжественный прием в  присутствии членов Сената и Синода,
после  которого будет праздничный обед.  Вечером этот  знаменательный день
будет  отмечен  народными  гуляниями,  фейерверком  и  великолепным балом.
Нетерпеливый,  порывистый Павел  по  нескольку раз  в  день  интересовался
местонахождением полководца,  выехавшего из  Праги.  Но  по  дороге  домой
Суворов тяжело заболел и  остановился в Кракове.  Подлечившись и отдохнув,
больной Суворов с трудом добрался до родного Кобрина: «Двенадцать суток не
ем,  а  последние шесть ничего без  лекаря.  Сухопутье меня качало больше,
нежели море,  — писал он Ростопчину. — Я спешил из Кракова сюда, чтоб быть
на своей стороне,  в обмороке, уже не на стуле, а на целом ложе». Давали о
себе знать и  старые раны,  но  Суворов мужественно борется с  болезнями и
надеется на скорое выздоровление.


     Французский  историк  А.   Сорель  назвал  его   «Талейраном,   Фуше,
Бернадотом  в  одном  лице».   Карьера  рижского  губернатора  фон  Палена
неожиданно пошла в  гору  после его  отставки в  1798  году за  «чрезмерно
горячую  встречу» Платона Зубова.  55-летний  Петр  Алексеевич назначается
военным губернатором столицы и становится министром полиции. Он пользуется
полным  доверием  и  благосклонностью  императора.   Веселый,  находчивый,
хладнокровный,  этот  мастер интриг хорошо изучил характер Павла  и  часто
пользовался его доверчивостью, восторженностью и подозрительностью в своих
целях.
     Нам  трудно судить,  чем  руководствовался этот  прибалтийский немец,
затевая интригу против Суворова,  но  она  становится причиной отмены всех
торжеств. Возможно, это была зависть и неприязнь к русскому, а может быть,
желание  вызвать  недовольство современников и  потомков действиями Павла,
против  которого уже  плелся заговор.  Но  однажды фон  Пален  обратился к
императору с  вопросом:  «Ваше величество,  не прикажете ли вы,  чтобы при
встрече с  Суворовым на улицах все,  не исключая дам,  выходили из экипажа
для  его  приветствия,  как  это делается для особы государя?»  —  «Как же
иначе,  сударь,  —  быстро ответил Павел и продолжал: — Я сам, как встречу
князя,  выйду  из  кареты».  Тогда  Пален  начал  с  другого конца:  «Ваше
величество,  наш  славный полководец,  как видно,  не  очень-то  торопится
припасть  к  ногам  обожаемого  монарха?»  Павел  подбежал  к  долговязому
генерал-губернатору и  впился в него глазами:  «Но ведь он сильно занемог!
Брось упражняться в  подлости,  Суворова я  тебе не дам!» —  скороговоркой
выпалил он и быстро подошел к столу.
     Но  вероломному Палену удалось-таки  нащупать слабое место  государя.
Спустя несколько дней,  при очередном докладе,  он вдруг замялся,  и Павел
это заметил.  «Мне кажется,  вы  чем-то озабочены?»  —  спросил он Палена.
Последовал тщательно  подготовленный ответ:  «Страшусь,  ваше  величество,
сумею ли оправдать ваше доверие в  день приезда и пребывания Суворова».  —
«А почему нет?»  —  последовал вопрос.  «Уж слишком велика особа и  велики
указанные  почести.   Справлюсь  ли?  Вы  сами,  ваше  величество,  будете
встречать Суворова?» —  добавил Пален,  как бы раздумывая. «А как же?» — с
недоумением спросил Павел. «И ему при вас гвардия будет отдавать почести?»
— «Конечно,  ведь так мной приказано».  — «И он поедет в Зимний дворец при
колокольном звоне?» — «Так». — «И здесь на молебне ему будет провозглашено
многолетие,  а  за обедом будут провозглашать тост за его здоровье в вашем
присутствии?»  —  «Конечно,  ведь он  же российских войск генералиссимус и
победоносец,  князь  Италийский».  —  «И  за  обедом  будет  викториальная
пальба?» —  «Конечно».  — «А вечером во всем городе будет иллюминация и на
Неве фейерверк?» — «Верно». — «Но это же очень опасно, ваше величество!» —
«Отчего?  —  повысил голос Павел,  —  отвечай немедля!»  —  «Да как же,  —
ответил тот как можно простодушней,  — будет жить в Зимнем дворце со всеми
почестями,  приличествующими высочайшим особам;  войска  и  караулы  будут
отдавать ему честь в присутствии вашего величества, он станет принимать во
дворце генералов и вельмож».  — «Ну и что же?» — не сдавался Павел. «А то,
ваше величество,  что он,  если захочет, поведет полки, куда прикажет — на
учение,  маневры или еще куда»,  —  смешавшись,  добавил Пален.  Наступило
долгое молчание.  «Пожалуй,  ты прав, генералиссимус при царствующей особе
может быть опасен»,  —  все еще раздумывая,  заметил Павел.  Возможно,  он
вспомнил,  как  много лет назад за  обеденным столом,  одетый в  мундирчик
генерал-адмирала,  звание которого носил с восьми лет,  он, трогая тройной
ряд золотого шитья,  заметил:  «Ну ежели кто будет генералиссимус, так где
же  ему  вышивать еще  мундир свой  —  швов  не  осталось!»  И  граф Захар
Григорьевич Чернышев на  это  ответил:  «Генералиссимуса быть  не  должно,
потому что государь отдает свое войско в руки другого. А армия — это такая
узда, которую всегда в своем кулаке держать надобно!»
     Через несколько дней было объявлено об  отмене торжеств,  посвященных
Суворову. Подозрительность и страх взяли верх над благоразумием!


                                  * * *

                                            Потомство мое, прошу брать мой
                                       пример: ...до издыхания быть верным
                                       отечеству.

                                                                А. Суворов

     20  апреля  в  десять  часов  вечера  дорожный  возок  остановился на
Крюковом канале. Больного полководца встречали только близкие. Сразу же по
прибытии он  слег в  постель,  у  него начиналась гангрена.  Суворов часто
впадает  в  беспамятство,  но  не  верит,  что  это  конец.  Его  посещают
Багратион,  Ростопчин и по поручению Павла Кутайсов.  6 мая во втором часу
пополудни великий полководец скончался.  Пять суток толпы народа прощались
с героем.  Пробиться через толпу,  забившую прилегающие к дому улицы, было
невозможно.  «Не помню с кем, помнится, с батюшкой, — писал современник, —
поехал я в карете,  чтобы проститься с покойным,  но мы не могли добраться
до  его  дома.  Все  улицы  были  загромождены  экипажами  и  народом.  Не
правительство, а Россия оплакивала Суворова».
     Официальный Петербург  хранил  молчание.  Военное  ведомство даже  не
исключило его из списков, боясь лишний раз напомнить Павлу о Суворове.
     12 мая столица провожала великого полководца в последний путь.  Шесть
лошадей,  покрытых черным сукном,  медленно везли  погребальную колесницу,
сопровождаемую тремя  батальонами войск  и  двенадцатью орудиями.  Впереди
процессии шла  длинная  колонна  офицеров,  которые  несли  многочисленные
награды генералиссимуса.  Гвардия в  похоронах не  участвовала «по причине
усталости» после парада.
     «Известно,  что подлецы и завистники обнесли его у Павла,  — писал Н.
Греч. — ...Но в Павле доброе начало, наконец, взяло верх. Он выехал верхом
на Невский проспект и остановился на углу Императорской библиотеки. Кортеж
шел  по  Большой  Садовой.  По  приближении гроба  император  снял  шляпу,
перекрестился и заплакал.
     Бог  да  осудит  тех,  которые в  этом  добром,  благородном человеке
заглушили начало благости и зажгли буйные страсти».
     Погребение  состоялось  в  Благовещенской  церкви  Александро-Невской
лавры, где покоятся особы царского происхождения и выдающиеся сыны России.
Гавриил Романович Державин, первый наш поэт, долго работал над эпитафией к
памятнику,  извел много бумаги,  но ничего не получалось. Спустя несколько
месяцев над  прахом  великого полководца появилась сочиненная им  надпись:
«Здесь лежит Суворов». Лучше и не скажешь.

Текст книги публикуется по изданию Оболенский Г. Л. Император Павел I: Исторический роман; Карнович Е. П. Мальтийские рыцари в России: Историческая повесть. — М.: Дрофа, 1995

© Copyright HTML, оформление Gatchina3000, 2004

на головную страницу сайта | к оглавлению раздела "Гатчина. Литературное зеркало"




Полиуретановые наличники - пластиковые наличники.