на головную страницу сайта | к оглавлению раздела "Гатчина. Литературное зеркало"

Часть 2.
Глава 10. «Романтический Император»


Геннадий Львович Оболенский

Император Павел I


Оглавление. О романе



                                           Царь — всего-навсего человек...
                                      Самое,  на  мой взгляд,  тягостное и
                                      трудное на свете дело — это достойно
                                      царствовать.

                                                                М. Монтень

                                            Говорили много   о   Павле  I,
                                      романтическом нашем императоре.

                                                                 А. Пушкин

     17 марта 1834 года А.  С.  Пушкин заносит в  дневник:  «Сидя втроем с
австрийским посланником и  его женою,  разговорился я  об 11-ом марте».  В
последние годы  поэт  все  больше занимался историей.  Уже  были  написаны
«Годунов» и  «История пугачевского бунта».  В  начале  апреля  этого  года
Пушкин писал Погодину:  «К Петру приступаю со страхом и трепетом, как вы к
исторической  кафедре».   Не   ослабевал  его   интерес  и   к   Павлу  I,
«романтическому  нашему  императору»,  так  назвал  его  Пушкин.  Об  этом
свидетельствуют записи в дневнике и начатая трагедия «Павел I»,  о которой
рассказывал он друзьям в 1828 году.
     Вот запись от 8 марта 1834 года:  «Жуковский поймал недавно на бале у
Фикельмон (куда я  не явился,  потому что все были в  мундирах) цареубийцу
Скарятина и заставил его рассказывать 11-е марта.  Они сели.  В эту минуту
входит  государь с  гр.  Бенкендорфом и  застает  наставника своего  сына,
дружелюбно беседующего с  убийцей его  отца!  Скарятин снял  с  себя шарф,
прекративший  жизнь  Павла  I».  Далее:  «На  похоронах  Уварова  покойный
государь следовал за гробом.  Аракчеев сказал громко (кажется, А. Орлову):
«Один  царь  здесь его  провожает,  каково-то  другой там  его  встретит?»
(Уваров один из цареубийц 11-го марта)».
     Запись  от  2  июня  1834  года:  «Вчера вечер  у  Катерины Андреевны
(Карамзиной).  Она едет в  Таицы,  принадлежащие некогда Ганнибалу,  моему
прадеду.  У  ней  был  Вяземский,  Жуковский и  Полетика.  Я  очень  люблю
Полетику. Говорили много о Павле I, романтическом нашем императоре».
     «Если говорить кратко и несколько упрощенно,  — пишет по этому поводу
Н. Эйдельман, — то в 1830-х годах поэт смотрит на Павла и его царствование
многостороннее  и  объективнее,   чем  прежде;  не  осудить,  приговорить,
оправдать,    но   понять,   объяснить   «романтического»   императора   и
закономерность того,  что  с  ним  произошло в  связи  с  более  ранними и
поздними событиями,  объяснить в  духе  высокого историзма —  вот  к  чему
стремился Пушкин».
     В  1832  году  Пушкин  довольно коротко (на  «ты»)  сошелся с  Н.  М.
Смирновым,  после его  женитьбы на  Александре Осиповне Россет («черноокой
Россети»):  на  этой свадьбе поэт был  шафером.  Оставаясь «добрым малым»,
Смирнов постепенно шел в  гору и  закончил губернатором в  Петербурге.  Он
искренне уважал таланты Пушкина,  но  еще большая дружба связывала поэта с
его  женой.  Поэтому можно  предположить,  что  ее  взгляды,  изложенные в
«Автобиографии» А.  О.  Смирновой,  были близки и Пушкину.  Ее рассуждения
отличаются от  упрощенной,  распространенной в  разных общественных кругах
версии о «сумасшедшем деспоте». «Нет сомнений, — записывает мемуаристка, —
что несчастный Павел был подвержен припадкам сумасшествия.  Но  кого же он
сделал несчастным? Он ссылал в Москву, в дальние губернии. При нем не было
рекрутского набора,  нового налога,  не было войны. Россия была покойна. Я
раз  говорила князю  Дмитрию Александровичу Хилкову,  что  император Павел
навел страх божий на всю Россию.  «Скажите —  на Петербург.  Страх божий —
начало премудрости».
     После  страшной  распущенности царствования Екатерины II  нужна  была
строгая рука.  Он  разогнал толпу и  оставил при  себе  Куракина,  который
вполне  заслуживал  его   доверия.   Павел  был  человеком  религиозным  и
нравственным.  Павел  получил  столовый  фарфоровый  сервиз  от  прусского
короля.  Никогда не  был так весел,  как в  этот вечер 11  марта,  шутил с
Нарышкиным,  разговаривал о  Наполеоне и  его  войнах.  Он  сказал великие
слова:  «Мне кажется,  что  государи не  имеют права проливать кровь своих
подданных.  Надо ввести «божии суды» старых времен и биться один на один в
открытом поле». Павел был рыцарь в полном смысле этого слова...»


     Об интересе Пушкина к Павлу I свидетельствует и В. А. Соллогуб:
     «Пушкин рассказывал,  что, когда он служил в Министерстве иностранных
дел,  ему  случилось дежурить с  одним  весьма  старым  чиновником.  Желая
извлечь из  него  хоть что-нибудь,  Пушкин расспрашивал его  про  службу и
услышал от  него следующее.  Однажды он дежурил в  этой комнате,  у  этого
самого стола.  Это было за несколько дней перед смертью Павла. Было уже за
полночь.  Вдруг  дверь  с  шумом  растворилась.  Вбежал  сторож,  впопыхах
объявляя, что за ним идет государь. Павел вошел и в большом волнении начал
ходить по  комнате;  потом  приказал чиновнику взять лист  бумаги и  начал
диктовать  с  большим  жаром.   Чиновник  начал  с  заголовка:  «Указ  его
императорского величества» —  и  капнул  чернилами.  Поспешно  схватил  он
другой лист, снова начал писать заголовок, а государь все ходил по комнате
и продолжал диктовать.  Чиновник до того растерялся,  что не мог вспомнить
начала приказания и боялся начать с середины,  сидел ни жив ни мертв перед
бумагой.  Павел  вдруг  остановился  и  потребовал  указ  для  подписания.
Дрожащий чиновник подал  ему  лист,  на  котором  был  написан заголовок и
больше ничего.
     — Что государь? — спросил Пушкин.
     — Да ничего-с. Изволил только ударить меня в рожу и вышел.
     — А что же диктовал вам государь? — спросил снова Пушкин.
     — Хоть убейте,  не могу сказать. Я до того был испуган, что ни одного
слова припомнить не могу».
     Взгляд Пушкина на  Павла I  трансформируется от «увенчанного злодея»,
«тирана» до «романтического императора» —  «врага коварства и невежд». «Он
человек! Им властвует мгновенье», — писал он о Павле I.
     А вот мнение о Павле I другого русского гения.
     Запись  в  дневнике от  24  октября  1853  года:  «Несмотря на  часто
слышанную мною  лесть  и  пристрастное мнение людей,  робко преклоняющихся
перед всем Царским,  мне  кажется,  что  действительно характер,  особенно
политический, — Павла I благородный рыцарский характер. Охотнее принимаешь
клевету за ложь, чем лесть за правду».
     «Читал Павла,  —  записывает Л.  Н.  Толстой 12 октября 1905 года.  —
Какой предмет! Удивительный!..» В другом месте: «...признанный, потому что
его  убили,  полубешеным,  Павел...  так же как его отец,  был несравненно
лучше жены и матери...»
     В «Русском архиве»  были  опубликованы  «Любопытные  и  достопамятные
деяния и анекдоты государя императора Павла Петровича»,  собранные в конце
XVIII века А. Т. Болотовым. 31 марта 1867 года Лев Николаевич обращается к
издателю «Русского архива» историку П.  И. Бартеневу с просьбой: «Напишите
мне,  ежели это не составит для вас большого труда,  материалы для истории
Павла-императора.  Не стесняйтесь тем,  что вы не все знаете.  Я ничего не
знаю,  кроме того,  что есть в Архиве.  Но то,  что есть в Архиве, привело
меня в восторг».
     Многие   «анекдоты»  поразили   Толстого   человеческим  подходом   к
государственным делам.  Он  заботился о  том,  чтобы  богатые  не  обижали
бедных. И Толстой, заканчивая «Войну и мир», собрался писать историю царя,
который,   минуя  «испорченное  меньшинство»,  тянулся  к  народу,  ставил
интересы бедных и незнатных выше интересов вельмож и, главное, чувствовал,
чего  ждет  от  него  народ.  Павел  казался  Толстому наиболее подходящим
примером правителя,  улавливающего эти идущие снизу,  из  глубины,  токи —
миллионы человеческих воль.
     По  его убеждению,  эти токи,  идущие из нижнего,  коренного слоя,  в
конечном  счете  определяют  исторические процессы.  Но,  как  и  Пушкину,
написать историю Павла I Толстому не пришлось.
     Обратимся к  свидетельствам историков и  современников «полубезумного
царя».
     Историк В.  О. Ключевский: «...Он не лишен был дарований, все знавшие
его в  то время отлично отзывались о  его нравственных качествах;  у  него
было природное чувство порядка и  дисциплины,  он вынес довольно хорошие и
разнообразные  сведения  из  своей  молодости,   хотя  сведения  эти  были
беспорядочны...  Притом это  был очень набожный человек;  в  Гатчине долго
потом  указывали на  место,  где  он  молился по  ночам:  здесь был  выбит
паркет...»
     Историк Г.  Цшокке:  «...Деятельный,  всегда торопливый, вспыльчивый,
повелительный, любезный, обольстительный даже под царским венцом, он хотел
править один, все видеть, все делать лучше; он породил много неблагодарных
и умер несчастливым».
     Историк  А.  Брикнер:  «Характер  —  странная  смесь  противоположных
качеств,  иногда  поразительное добродушие,  доверчивость и  склонность  к
шутке,  желание поострить...  В  последние годы  царствования Екатерины II
развиваются  недоверчивость  и  раздражительность,  малейшее  противоречие
вызывало в нем гнев, так подготовивший целый ряд насилий и ошибок».
     Уже  в  начале нашего века профессор Харьковского университета П.  И.
Буцинский в своем исследовании «Отзывы о Павле I его современников» делает
следующий вывод:  «По отзывам беспристрастных современников,  как русских,
так и  иностранных,  Павел Петрович —  этот царь-демократ —  был человеком
редким   в   нравственном  отношении,   глубоко  религиозным,   прекрасным
семьянином с недюжинным умом,  феноменальной памятью,  высокообразованным,
энергичным и трудолюбивым и,  наконец, мудрым правителем государства как в
делах внешней политики, так и внутренней».
     П. А. Вяземский: «Его беда заключалась прежде всего в том, что он был
слишком честен,  слишком искренен,  слишком благороден,  то  есть  обладал
рыцарскими   качествами,  которые  противопоказаны  успешной  политической
деятельности.  «Верность»,  «долг»,  «честь» — были для  него  абсолютными
ценностями».
     Полковник  Н.   А.  Саблуков:  «...Доброжелательный  и  великодушный,
склонный  прощать  обиды,  готовый  каяться  в  ошибках,  любитель правды,
ненавистник  лжи  и  обмана,   заботлив  о  правосудии,  гонитель  всякого
злоупотребления власти, особенно лихоимства и взяточничества. К сожалению,
все  эти добрые качества становились совершенно бесполезными и  для него и
для   государства  вследствие   совершенного  отсутствия   меры,   крайней
раздражительности    и    нетерпеливой    требовательности    безусловного
повиновения.  Малейшее  колебание в  исполнении его  приказаний,  малейшая
неисправность по  службе  влекли строжайший выговор и  даже  наказание без
всякого различия лиц...  Считая себя всегда правым,  упорно держался своих
мнений и  был до  того раздражителен от малейшего противоречия,  что часто
казался совершенно вне себя. Сам сознавал это и глубоко этим огорчался, но
не имел достаточно воли, чтобы победить себя».
     Сенатор И.  В.  Лопухин:  «В  Павле  соединялись все  противоположные
свойства,  только  острота  ума,  деятельность  и  беспредельная  щедрость
никогда не покидали.  С  детства страхи и подозрения,  а безмерная энергия
стеснялась  невольным  бездействием  до  немолодых  уже  лет.  При  редком
государе можно было бы  больше сделать добра для государства при усердии к
отечеству окружающих».
     «Павел... такой имел дар приласкать, когда хотел, что ни с кем во всю
жизнь не  был  я  так  свободен при  первом свидании,  как  с  сим грозным
императором».
     Генерал А.  П.  Ермолов,  герой Отечественной войны 1812 года:  «...У
покойного императора были великие черты,  и  исторический его характер еще
не определен у нас».
     Княгиня  Д.  Х.  Ливен:  «В  основе  его  характера лежало  величие и
благородство  —  великодушный  враг,  чудный  друг,  он  умеет  прощать  с
величием,   а   свою  вину  или  несправедливость  исправлять  с   большою
искренностью...  Он  обладал прекрасными манерами и  был  очень  вежлив  с
женщинами —  все  это  запечатлело его  особу истинным изяществом и  легко
обличало в  нем дворянина и великого князя...  Его шутки никогда не носили
дурного вкуса,  и  трудно себе  представить что-либо  более  изящное,  чем
краткие милостивые слова,  с  которыми он обращался к  окружающим в минуты
благодушия».
     В.  И.  Штейнгель,  декабрист:  «...государь редкую неделю не посещал
корпус,  и  всегда неожиданно.  Он  все хотел видеть собственными глазами,
входил в  самые мелочи,  заглядывал во все уголки...  Заботливость гласная
разительная.  «Логин!  Не  обманываешь ли  ты меня,  всегда ли у  тебя так
хорошо?» —  спрашивал государь однажды нашего генерала И.  Л.  Кутузова во
всеуслышание,  пробуя хлеб  в  столовой зале...  Со  вступлением Павла  на
престол все переменилось.  В этом отношении строгость его принесла великую
пользу».
     И.  И.  Дмитриев,  поэт,  сенатор,  министр юстиции:  «...я находил в
поступках его что-то рыцарское,  откровенное... Пусть судит его потомство,
от меня же признательность и сердечный вздох над его прахом».
     «Павел  был  весьма  склонен к  романтизму и  любил  все,  что  имело
рыцарский характер,  —  пишет Н.  Саблуков.  —  ...Как  доказательство его
рыцарских, доходивших даже до крайности воззрений может служить то, что он
совершенно серьезно предложил Бонапарту дуэль в  Гамбурге с целью положить
этим   поединком  предел  разорительным  войнам,   опустошавшим  Европу...
Несмотря  на   всю  причудливость  и   несовременность  подобного  вызова,
большинство  монархов,   не  исключая  самого  Наполеона,   отдали  полную
справедливость высокогуманным побуждениям,  руководящим русским государем,
сделавшим   столь   рыцарское   предложение   с   полною   искренностью  и
чистосердечием».
     Умный  и  проницательный Наполеон  Бонапарт  назвал  его  «Российским
Дон-Кихотом» — благородным «рыцарем печального образа».
     «Рыцарство»,  «царь-рыцарь» —  об  этом в  ту пору говорили и  писали
многие, не раз толкуя о причудливом совмещении «рыцаря» и «тирана».


                                  * * *

                                             Он враг Коварства и невежд...

                                                                 А. Пушкин

     Еще в детстве Павел увлекался подвигами храбрых и благородных рыцарей
во имя любви, добра и справедливости.
     «Читал  я  его  высочеству  Вертову  историю  об  ордене  мальтийских
рыцарей,  —  пишет в дневнике Порошин 23 февраля 1765 года.  —  Изволил он
потом  забавляться  и,   привязав  к  кавалерии  свой  флот  адмиральский,
представлять себя  кавалером Мальтийским».  Запись Порошина несколько дней
спустя:  «Представлял себя  послом Мальтийским и  говорил перед  маленьким
князем Куракиным».
     Любовь к  рыцарям и  «рыцарству» сохраняется и в зрелые годы.  «После
женитьбы раза два в  неделю происходили турниры с придворными кавалерами в
особых костюмах», — пишет Ключевский.
     Можно представить,  какова была радость Павла,  когда исполнилась его
детская мечта и  он  стал  гроссмейстером рыцарей Мальтийского ордена!  На
невских берегах появляются мальтийские кавалеры, мальтийские кресты, орден
Иоанна Иерусалимского.
     С  Англией,  захватившей остров  Мальта,  разрываются дипломатические
отношения; это же послужило немаловажной причиной к сближению с Францией —
Бонапарт сумел использовать такой случай.  4  января 1797  года  император
Павел Первый принял под свое покровительство орден мальтийских рыцарей,  а
2  ноября 1798 года по их просьбе возложил на себя звание магистра ордена.
Благодаря этому Россия твердой ногой становится на Средиземном море, где в
это   время   господствует  блистательный  российский  флот   под   флагом
выдающегося флотоводца адмирала Ушакова.
     «Никогда не  было  при  дворе  такого великолепия,  такой  пышности и
строгости  в  обрядах»,   —   свидетельствует  И.   И.  Дмитриев,  отмечая
приверженность  императора  к   рыцарским  атрибутам:   этикету,   гербам,
эмблемам,  стилю и  вопросам чести.  «Рыцарская тема» ярко проявляется и в
любимом Михайловском замке,  построенном архитектором Бренной по эскизному
проекту самого Павла.
     Рыцарство Павла —  в  немалой степени защита от  якобинства,  реакция
самодержавного царя на революционные изменения,  происходившие во Франции.
Обращение   к   далекому   средневековому  прошлому   с   его   репутацией
благородства, бескорыстного служения, храбрости — попытка противопоставить
«облагороженное неравенство» против «злого равенства».  «Царь  установил в
своем  дворце  очень  строгий  этикет,  мало  сообразный  с  общепринятыми
нравами,  малейшее  нарушение  мельчайшей  детали  которого  вызывало  его
ярость,  и  за одно это попадали в якобинцы»,  —  писал Наполеон Бонапарт.
«Ужасы революции,  вопли эмигрантов о  ее подавлении железом и  кровью,  —
пишет  Ключевский,   —  способствовали  тому,  что  Павел  во  всем  видел
революционный дух, везде чудились ему якобинцы».
     Распекая  адмирала  Чичагова,  сидевшего перед  этим  в  крепости  за
«якобинство», Павел говорит: «Если Вы якобинец, то представьте себе, что у
меня красная шапка,  что я  главный начальник всех якобинцев и  слушайтесь
меня».
     Основа рыцарства — свободная личность, сохраняющая принципы чести и в
отношениях с высшими,  с монархами.  Павел Петрович был противником всяких
монархических церемоний,  собраний, благодарственных изъявлений со стороны
подданных. Авторитет самодержца часто лишь мешал ему в повседневных делах,
где его отличали простота и естественность.
     Рыцарство Павла —  всевластие и честь!  Политическая цель, осознанная
еще  до  воцарения,  —  максимальная централизация власти как единственный
путь к  «блаженству всех и каждого».  Мечта о «твердой благородной» власти
сочетается  с  осуждением  придворной  роскоши,  безнравственности,  лени,
пустословия.  «Государь приучал  к  порядку  и  вельмож,  доводит и  самых
знатнейших господ до тщательного исполнения своих должностей».
     Честь  —   любимая  тема  бесед,   приказов,  распоряжений.  Для  них
характерен и особый стиль —  краткий, ясный, иногда возвышенный, но всегда
с выражением чувства.  Суворову:  «...не мне тебя,  герой,  награждать, ты
выше мер  моих»;  «Плюньте на  Тугута и  Бельгарда и  выше.  Возвращайтесь
домой,  Вам все рады будут». Салтыкову, московскому губернатору: «Господин
фельдмаршал — делаю Вам последний выговор».
     Честь превыше всего,  и  за  ее нарушение виновных ждут самые суровые
наказания. Поручик Московского драгунского полка нагрубил сразу нескольким
командирам.  Аудиториат решил,  «лишив чина, выключить из службы». Павел I
усиливает наказание: «Сняв чины, посадить в крепость без срока».
     Подпоручик Сумароков в  споре с командиром обнажил саблю,  аудиториат
решает «лишить чинов,  выключить из службы».  Павел добавляет:  «послать в
Сибирь на житье».
     «Городничему,  уличенному в клевете на офицера, приказано императором
во  время  развода  войск  встать  на  колени  перед  обиженным и  просить
прощения».
     После утреннего развода войск во  дворце собиралось военное общество:
«В  это  время  офицеры  в  самых  небольших чинах  допускались в  комнаты
государя.  Тут ставилась закуска и  водка,  но сам Павел никогда ничего не
пил,  не  курил и  не  терпел спиртного запаха от окружающих».  Становится
понятной его записка военному губернатору фон Палену:  «Офицера сего нашел
я в тронной у себя, в шляпе. Судите сами. П а в е л».
     За  нарушение правил  чести  нет  пощады  никому!  Канцлер Ростопчин,
заподозренный в  неблаговидном поступке,  немедленно отстраняется от  дел.
«Ростопчин Чудовище!  Он хочет делать из меня орудие своей личной мести, —
негодует Павел.  —  Ну,  так я же постараюсь,  чтобы она обрушилась на нем
самом».
     Напротив,  к  тем,  кто дорожил своей честью и  достоинством,  кто не
лукавил и не боялся чистосердечного признания,  император был справедлив и
великодушен.  «Все знавшие государя еще великим князем уверяли об нем, что
он  всегда отменно жаловал и  любил,  если кто  ему  в  чем  чистосердечно
признавался;  напротив того,  не  мог терпеть лукавства и  запирательства.
Черту  сию  характера задействовал он,  может  быть,  от  прадеда  своего,
государя Петра Великого».
     Рассказ современника:  «Павел  замечает  пьяного  офицера  на часах у
Адмиралтейства и приказывает его арестовать;  тот не дается и  напоминает:
«Прежде  чем  арестовать.  Вы  должны сменить меня».  Царь велит наградить
офицера следующим чином: «Он пьяный, лучше вас, трезвых, свое дело знает».
     Молодой чиновник Каразин,  в  будущем известный общественный деятель,
пытается  бежать  за  границу.   «Когда  был  пойман,  откровенно  написал
императору,  что  хотел укрыться от  жестокости его правления,  и  хотя не
знает  за  собой  вины,  но  уже  свободный  образ  мыслей  его  мог  быть
преступлением.  Павел,  не чуждый порывов великодушия,  простил Каразина и
дозволил ему поступить на службу».
     И.  И. Дмитриев рассказывает, как по подметному письму он, только что
вышедший в отставку полковник Семеновского полка,  и штабс-капитан того же
полка  Лихачев были  обвинены в  замысле на  жизнь  императора.  Они  были
арестованы и  привезены во дворец.  «...Окруженный военным генералитетом и
офицерами,  —  пишет Дмитриев,  —  государь ожидал нас в той комнате,  где
отдавались пароль и  императорские приказы.  При  входе  нашем  в  нее  он
указывает нам место против себя, потом, обратясь к генералитету, объявляет
ему,  что неизвестный человек оставил у  будочника письмо на императорское
имя, извещающее, будто полковник Дмитриев и штабс-капитан Лихачев умышляют
на жизнь его.  «Слушайте»,  —  продолжал он и начал читать письмо, которое
лежало у  него  в  шляпе.  По  прочтении оного  государь сказал:  «Имя  не
подписано,  но я  поручил военному губернатору отыскать доносителя.  Между
тем, — продолжал он, обратясь к нам, — я отдаю вас ему на руки. Хотя мне и
приятно думать,  что все это клевета,  но  со всем тем я  не могу оставить
такого случая без уважения.  Впрочем,  —  прибавил он, говоря уже на общее
лицо,  —  я сам знаю,  что государь такой же человек,  как и все, что и он
может иметь и слабости и пороки;  но я так еще мало царствую,  что едва ли
мог успеть сделать кому-либо какое зло,  хотя бы и  хотел того...»  Спустя
три дня, — продолжает Дмитриев, — император принял нас в прежней комнате и
также посреди генералитета и  офицерства.  Он глядел на нас весело и,  дав
нам занять место,  сказал собранию:  «С удовольствием объявляю вам, что г.
полковник  Дмитриев  и  штабс-капитан  Лихачев  нашлись,   как  я  ожидал,
совершенно  невинными;   клевета  обнаружена,   и  виновный  предан  суду.
Подойдите,  —  продолжал,  обратясь к нам,  —  и поцелуемся». Мы подошли к
руке,  а  он  поцеловал нас  в  щеку...  Потом  император пригласил нас  к
обеденному столу  и  отправился со  всею  свитою  в  дворцовую церковь для
слушания  литургии.  Таким  образом  кончилось сие  чрезвычайное для  меня
происшествие.  Скажем несколько слов о  последствиях оного:  сколько я  ни
поражен был  в  ту  минуту,  когда  внезапно увидел  себя  выставленным на
позорище всей столицы,  но ни тогда, ни после не восставала во мне мысль к
обвинению государя;  напротив того,  я  находил еще в таковом поступке его
что-то рыцарское,  откровенное и даже некоторое внимание к гражданам.  Без
сомнения,  он хотел показать,  что не хочет ни в каком случае действовать,
подобно азиатскому деспоту,  скрытно и  самовластно.  Он хотел,  чтобы все
знали причину,  за  что  взят  под  стражу сочлен их  и  равно причину его
освобождения...»
     И.  И.  Дмитриев назначается обер-прокурором,  становится сенатором и
впоследствии министром юстиции.  «...В последний раз, — вспоминает он, — я
видел   императора  на   Невском   проспекте   возвращающимся  верхом   из
Михайловского замка в препровождении многочисленной свиты. Он узнал меня и
благоволил ответить на мой поклон снятием шляпы и  милостивою улыбкою.  По
возвращении  моем  в  Москву,  меньше,  нежели  через  месяц,  последовала
внезапная его кончина».
     А вот рассказ знаменитого Дениса Давыдова: «Павел, узнав однажды, что
Дехтерев   (впоследствии  командир  С.-Петербургского  драгунского  полка)
намеревается бежать за границу,  потребовал его к себе.  На грозный вопрос
государя:  «Справедлив ли этот слух?»  —  смелый и умный Дехтерев отвечал:
«Правда, государь, но, к несчастью, кредиторы меня не пускают». Этот ответ
так понравился государю,  что он велел выдать ему значительную сумму денег
и купить дорожную коляску».
     Однажды,   когда  представили  к  увольнению  горбатого  подпоручика,
Ростопчин заметил,  что «многие весьма хорошие полководцы были в  таком же
состоянии»,  а  Павел наложил резолюцию:  «Я  и  сам  горбат,  хотя  и  не
полководец».


                                  * * *

                                         Он вырос   с    самыми    добрыми
                                    стремлениями; но обстановка, отношения
                                    привили  к   ним   дурные   инстинкты,
                                    досаду, нетерпение, подозрительность и
                                    отравили.

                                                             В. Ключевский

     «У него умная голова, — писал один из учителей наследника престола, —
только она  так устроена,  что держится как бы  на  волоске.  Порвись этот
волосок,  вся машина испортится, и тогда прощай рассудительность и здравый
смысл...»  Сколько же  сил и  разных уловок было приложено к  тому,  чтобы
порвать этот волосок!  Кто только не прикладывал к этому руку, беря пример
с матери!
     «Он — только подданный», — доносит французский посол. Его унижали, не
допускали до дел,  оскорбляли.  «Павел не знает, — читаем у Пушкина, — где
его  отец,   преследуем  и  подозреваем  матерью,  раздражен  и  ожесточен
подлостью временщиков».
     А.   Коцебу:   «...По-видимому,   две   причины   особенно  возмутили
первоначально чистый  источник:  обращение его  матери  с  ним  и  ужасные
происшествия французской революции.
     Известно,  что  Екатерина II  не  любила своего сына  и  при  всем ее
величии во многих отношениях была не в состоянии скрыть этого пятна... При
ней великий князь,  наследник престола,  вовсе не имел значения.  Он видел
себя  поставленным ниже  господствовавших фаворитов,  которые часто давали
ему  чувствовать  свое  дерзкое  высокомерие.  Достаточно  было  быть  его
любимцем,  чтобы испытывать при дворе холодное и невнимательное обращение.
Он это знал и глубоко чувствовал».
     Княгиня Д.  Х.  Ливен,  особа  приближенная к  императорской фамилии:
«Детство и  юность  протекли для  него  печально.  Любовью  матери  он  не
пользовался.  Сначала императрица совсем его забросила, а потом обижала. В
течение долгих лет проживал он  чуть не изгнанником в  загородных дворцах,
окруженный  шпионами  императрицы Екатерины.  При  дворе  Павел  появлялся
редко,   а  когда  это  ему  разрешалось,   императрица  принимала  его  с
холодностью и строгостью и проявляла к наследнику отчуждение,  граничившее
с неприличием, чему, конечно, вторили и царедворцы. Собственные дети Павла
воспитывались вдали от него, и он редко даже их видел. Не пользуясь весом,
не  соприкасаясь с  людьми по  деловым отношениям,  Павел влачил жизнь без
занятий и развлечений — на такую долю был обречен в течение 35 лет великий
князь,  который должен был бы  по-настоящему занимать престол и  во всяком
случае предназначался его занять хоть впоследствии».


     Смерть  горячо  любимой  жены,  кончина  Панина,  гатчинская  ссылка.
Преданных людей  удаляют,  собственных детей тоже,  он  окружен шпионами и
доносителями;  вынужденная холодность с  друзьями,  чтобы не повредить им;
Павла всячески унижают и часто обманывают. В. О. Ключевский: «Незримый, но
постоянный чувствительный обидный надзор,  недоверие и  даже пренебрежение
со  стороны  матери,   грубость  со  стороны  временщиков,  устранение  от
правительственных дел —  все это развило в великом князе озлобленность,  а
нетерпеливое  ожидание  власти,  мысль  о  престоле,  не  дававшая  покоя,
усиливала это озлобление...»
     Слухи 1783 года о лишении престола возобновляются в связи с женитьбой
старшего сына спустя десять лет.  Уединение усиливается, Павел «становился
все  более мрачным,  подозрительным;  малейшее противоречие вызывало гнев,
повсюду чуял революционный дух». После казни Людовика XVI подозрительность
усиливается. Писатель Коцебу, директор немецкого театра, частый собеседник
Павла,  очевидно,  с  его  слов,  рассказывает:  «Мрачную подозрительность
внушила ему  казнь  Людовика.  Он  слышал,  как  те  самые  люди,  которые
расточали фимиам перед Людовиком,  как перед божеством, когда он искоренил
рабство,  теперь произносили над  ним  кровавый приговор.  Это научило его
если не ненавидеть людей,  то их мало ценить,  и,  убежденный в  том,  что
Людовик еще был бы жив и царствовал,  если бы имел более твердости,  Павел
не сумел отличить эту твердость от жестокости».
     Узнав о казни Людовика XVI, которого он хорошо знал, Павел Петрович с
горечью заметил:  «Он начал снисходить и  был приведен к тому,  что должен
был уступить.  Всего было слишком мало и между тем —  достаточно для того,
чтобы в конце концов его повели на эшафот».
     В.   О.   Ключевский:   «Отношения,   таким   образом  сложившиеся  и
продолжавшиеся более десяти лет, гибельно подействовали на характер Павла,
держали его  долго в  том  настроении,  которое можно назвать нравственной
лихорадкой».
     С  1799  года  начинается охлаждение отношений с  женой,  оказывавшей
сдерживающее влияние на Павла:  «Именно с этой поры,  — свидетельствует А.
Чарторыйский,  — Павла стали преследовать тысячи подозрений: ему казалось,
что его сыновья недостаточно ему преданы,  что его жена желает царствовать
вместо него.  Слишком хорошо удалось внушить ему недоверие к императрице и
к его старым слугам.  С этого времени началась для всех, кто был близок ко
двору, жизнь, полная страха, вечной неуверенности».


                                  * * *

                                              Павел выступил с мыслью, что
                                         жизни осталось мало, а непорядков
                                         безмерно много. Отсюда спешность,
                                         горячность.

                                                             В. Ключевский

     В  восемнадцать лет он дал согласие на введение конституции в России.
В  двадцать лет писал Сакену:  «Для меня не существует партии и интересов,
кроме интересов государства,  а при моем характере мне тяжело видеть,  что
дела идут вкривь и вкось и что причиною тому небрежность и личные виды;  я
скорее желаю быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за неправое».
     Его не только лишили престола,  но и  не допускали до государственных
дел.  «Правящие боялись допустить до  дел Павла с  его особыми взглядами и
правилами, ни с кем не связанного и независимого...»
     А он готовился царствовать достойно.  В Гатчине и  в  Павловске  были
обнаружены   горы   тетрадей,  исписанных  его  рукой.  В  них  заметки  и
размышления  об  устройстве  государства,  о  его  политике   и   законах,
освященных вековыми традициями,  выписки из Истории,  которую Павел хорошо
знал и любил с детства,  воспоминания и афоризмы великих людей.  За четыре
года  Павел Петрович успел сделать необыкновенно много,  конечно,  потому,
что подготовил планы своих преобразований еще в Гатчине.
     А.  Т.  Болотов рассказывает,  что,  когда  Павел I  назначил военным
губернатором Москвы  Архарова и  тот  обратился к  нему  за  инструкциями,
император направил его  в  кабинет,  «где было сие написано».  «Кабинетные
тотчас бросились,  отыскали ему те бумаги... и тогда увидел свет, господин
Архаров,  и узнали все,  что распоряжение о том сделано и подписано уже за
12 лет до сего времени».
     Основной Закон Российской Империи,  действовавший до  1917 года,  был
обнародован самим императором Павлом Петровичем в день его коронации.
     Но этот или подобный ему акт был составлен еще 4  января 1788 года от
имени наследника престола и супруги его великой княгини Марии Федоровны, и
подписан ими.  Девять лет  будущий император разрабатывал и  шлифовал этот
закон,   который   представлял  собой   уникальный  юридический  документ,
безукоризненный с  формально-правовой  точки  зрения.  Он  вобрал  в  себя
глубинный  смысл  неписаных правил  наследования,  сложившихся на  Руси  в
течение  многих  столетий.   В   этом   акте  центральное  место  занимает
обоснование:  «Положив правила наследства,  должен объяснить причины оных.
Они  суть  следующие:  дабы  Государство  не  было  без  Наследника.  Дабы
Наследник был  назначен всегда законом самим.  Дабы не  было ни  малейшего
сомнения,  кому наследовать. Дабы сохранить право родов в наследовании, не
нарушая права естественного, и избежать затруднений при переходе из рода в
род».
     В  статье  28  Основного  Закона  говорится,  что  «наследие Престола
принадлежит прежде всех старшему сыну царствующего Императора».
     В  последние  годы  царствования Екатерины  II  «порядок  был  изгнан
отовсюду  и  власть  отдельных  персон  подменила  закон».  К  беспорядкам
привыкли по  давности.  Казна была пуста,  рубль обесценен.  Везде застой,
страсть  к  наживе.  Сенат  и  суды  погрязли  в  казнокрадстве,  взятках,
волоките.  В армии —  упадок дисциплины,  распущенность,  пьянство. Солдат
разворовывали для личных нужд и обирали».
     «Временщики,  куртизаны,  ласкатели  превратили государство в  гнездо
своих прихотей...» Главным орудием правительства становится многочисленное
чиновничество,  наступает  эпоха  усиленного  развития  бюрократизма.  «От
канцлера и  до  последнего протоколиста все крало и  все было продажно,  —
писал  Пушкин.  —  Таким  образом  развратная  государыня  развратила свое
государство».
     С  присущей ему  энергией Павел  I  берется за  наведение порядка,  и
прежде  всего  в  армии.  «Всюду  стеснение власти отдельных начальников и
усиление роли учреждений,  — пишет Ключевский. — Главнокомандующие обязаны
были каждые две недели доносить императору о состоянии войск,  губернаторы
— о  состоянии губерний».  В  губернии направляются специальные ревизии  с
исключительными  полномочиями.  Полным  ходом  идет  регламентация  работы
различных учреждений.  По всем губерниям рассылается инструкция, в которой
говорилось:  «...чиновник,  какого бы  звания и  класса ни был,  никуда на
малейшее время без дозволения Правительствующего Сената не  отлучался».  А
оберпрокурор Сената  потребовал,  «чтобы  присутственные места  в  бумагах
изъяснялись  самым  чистым  и  простым  слогом,  а  высокопарных выражений
избегали».  Идет ломка всего екатерининского,  отжившего и отживающего.  В
основе ее —  максимальная централизация, предельное усиление императорской
власти.
     Чрезвычайная  интенсивность  законодательства,   беспрерывная  ломка,
реорганизация, новшества, перемены — важные черты павловского стиля.
     «Получив доклад об  злоупотреблениях в  Вятке  12  апреля 1800  года,
государь отрешил от  должности всех чиновников Вятской губернии,  —  пишет
сенатор  Лопухин.  —  Позже  несколько смягчился и  помиловал сравнительно
невиновную казенную палату, а также некоторых лиц, только что вступивших в
службу».
     В  каждом уездном городе перед  присутственными местами во  избежание
злоупотреблений поставлены были виселицы,  на которых вешали за лихоимство
не  чиновников,  а  их  имена.  Страх,  внушенный  императором  чиновникам
империи,  «имел  благодетельные последствия»,  —  считает  просвещенный А.
Чарторыйский.   «...Боясь,   чтобы   злоупотребления,   которые  чиновники
позволяли себе,  не дошли до сведения императора и чтобы в одно прекрасное
утро  без  всякого разбора дела  не  быть  лишенными места и  высланными в
какой-нибудь из городов Сибири,  они стали более обращать внимания на свои
обязанности,  изменили тон в  обращении к подчиненным,  избегали позволять
себе слишком вопиющие злоупотребления...»
     «Никогда законодательство не шло таким ускоренным темпом, может быть,
даже при  Петре I,  —  читаем у  Ключевского,  —  перемены,  новые уставы,
положения,  на  всё  новые точные правила,  всюду строгая отчетность».  За
время царствования Павла I  было издано 2179 законодательных актов,  или в
среднем 42 в месяц.  При Петре I — 3296, или 8 в месяц, при Екатерине II —
5943, или в среднем 12 в месяц.
     Лица,   «относившиеся  с   благоговением»  к   покойной  императрице,
постепенно  удаляются   от   должностей.   К   концу   царствования  Павла
насчитывалось 20 тысяч отставных офицеров и чиновников.
     «Мысль о  водворении порядка и  справедливости в управлении,  в судах
постепенно   перерабатывалась   в   другую   —    в   уничтожение   следов
предшествующего царствования;  очевидно,  больше  хлопотали о  том,  чтобы
преобразовать,  чем улучшить;  лишь бы все шло по-новому,  а  не так,  как
прежде,   —   вот   что   стало   задачей   внутренней  преобразовательной
деятельности», — писал Ключевский.
     Даже Герцен был вынужден признать,  что «тяжелую старушечью удушливую
атмосферу последнего екатерининского времени расчистил Павел».
     В отличие от Екатерины II, которая не вмешивалась в несвойственные ей
дела,  отдавая их в ведение фаворитов или умелых инициативных начальников,
Павел стремится вникать во все, еще более увеличивая свою непосредственную
власть.  Ростопчин,  ведавший иностранными делами в  марте  1800  года,  с
горечью писал Воронцову в  Лондон:  «Вы должны раз навсегда иметь в  виду,
что государь ни с кем не говорит о себе,  ни о делах; он терпеть не может,
когда  с  ним  разговаривают,  он  приказывает и  требует беспрекословного
исполнения своих приказаний.  Вряд ли он в  состоянии скрыть от себя,  как
далек он от того, чтобы быть любимым. Вы называете меня министром, я же не
более чем секретарь».
     «Однажды возражали императору Павлу по  поводу принятого им решения и
упомянули о  законе,  —  пишет историк Шильдер.  —  «Здесь ваш  закон»,  —
крикнул государь, ударив себя в грудь».
     Французский  генерал  Дюмурье,   победитель  при  Вальми  и  Жемаппе,
изменивший революционной Франции, несколько дней в качестве гостя проживал
в  Петербурге.  «В бытность свою в Петербурге несколько дней сряду Дюмурье
не был у  развода,  —  пишет декабрист М.  И.  Муравьев-Апостол.  —  Павел
неотлагательно требовал от  всех  генералов,  своих  и  чужих,  чтобы  они
являлись  ежедневно  к  разводу.  Когда  наконец  Дюмурье  явился,  Павел,
подозвав его,  сказал гневным голосом: «Генерал, я несколько дней не видел
вас на параде». — «Государь, я навещал вельмож вашей империи». — «Генерал,
знайте,  что вельможами у меня только те,  с кем я говорю,  и только на то
время, пока я с ними говорю».


                                  * * *

                                              На вопрос,  кто  будет иметь
                                         доступ к  государю  с  просьбами,
                                         ответил: «Все-все подданные и мне
                                         равны, и всем равно я государь».

                                                             В. Ключевский

     «Вскоре   после   вступления   государева   на   престол   разнеслась
повсеместная  молва,   что  в   самые  первые  уже  дни  его  царствования
обнародовано было в Петербурге,  что государь,  желая всем подданным своим
доставлять возможнейшее правосудие и  покровительствовать всем  от  всяких
обид  и  несправедливостей,  дозволяет всякому приходить к  самому себе  с
просьбами  словесными  и  письменными  и  что  для  выслушивания первых  и
принятия последних назначено будет по два дня в  неделю и часы,  в которые
всякому к нему приходить свободно...»
     А  вот  свидетельство современника полковника Саблукова.  Речь идет о
знаменитом желтом ящике.  «Спустя несколько дней после вступления Павла на
престол во дворце было устроено обширное окно, в которое всякий имел право
опустить свое  прошение (в  окне был  установлен ящик).  Оно  помещалось в
одном из  коридоров,  и  Павел хранил у  себя ключ от комнаты,  в  которой
находилось это  окно.  Каждое утро  в  седьмом часу  император отправлялся
туда,  собирал прошения,  собственноручно их помечал и затем прочитывал их
или заставлял одного из  своих статс-секретарей прочитывать их себе вслух.
Резолюции или  ответы на  эти  прошения всегда были написаны им  лично или
скреплены его  подписью и  затем  публиковались в  газетах для  объявления
просителю.  Все это делалось быстро и без замедления.  Бывали случаи,  что
просителю предлагалось обратиться в  какое-нибудь судебное место или  иное
ведомство и затем известить его величество о результатах этого обращения».
     «Первейший любимец,  первый сановник, знаменитый вельможа, царедворец
и  последний ничтожный раб,  житель  отдаленной страны  от  столицы  равно
страшились ящика», — говорил А. И. Тургенев.
     «...Отзывался государь пред всеми публично,  — писал А. Т. Болотов, —
что он,  во время государствования своего, не будет иметь у себя фаворитов
и  при себе особых таких людей,  чрез которых доставляемы б были к нему от
подданных просьбы; но он хочет принимать их сам и не доводить никого, чтоб
по  нескольку  недель,  месяцев  или  годов  самых  принуждено  было  того
добиваться, как то бывало прежде...»
     Только в  течение одного года  «почта доставила Павлу  3229  писем  с
прошением, на которые отвечено 854 указами и 1793 устными приказами».
     «Император Павел  имел  искреннее и  твердое желание делать добро,  —
писал современник.  —  Перед ним,  как пред добрейшим государем,  бедняк и
богач,  вельможа и крестьянин,  все были равны.  Горе сильному,  который с
высокомерием притеснял убогого!  Дорога к императору была открыта каждому;
звание его любимца никого пред ним не защищало».
     «Как  государь с  самых младых лет  своих любил во  всем  порядок,  а
особливо точность в исполнении всего им приказываемого, то и по вступлении
своем на престол не преминул в  особливости о том стараться,  чтоб все его
повеления  выполняемы  были  в   точности,   —   что  для  наших  россиян,
привыкнувших уже издавна не слишком уважать, а иногда и вовсе пренебрегать
государския повеления,  и очень было нужно... К числу первых достопамятных
деяний нового монарха,  —  продолжает Болотов, — принадлежало и то, что он
торжественно  обнаружил  нетерпимость  всякого  непотребства  и  распутной
жизни, которая весьма уже и до самого высокого градуса у нас усилилась...»
     «Обнаружились многие вопиющие несправедливости,  и  в таковых случаях
Павел был непреклонен,  —  пишет Саблуков.  — Никакие личные или сословные
соображения не  могли  спасти виновного от  наказания,  и  остается только
сожалеть,  что его величество иногда действовал слишком стремительно и  не
предоставлял  наказания  самим  законам,  которые  покарали  бы  виновного
гораздо  строже,  чем  это  сделал  сам  император,  а  между  тем  он  не
подвергался бы  зачастую тем  нареканиям,  которые влечет за  собой личная
расправа».  Этим пользовались окружающие,  «не  делавшие ничего законного,
кроме своей личной выгоды», и ради этого потакавшие строгостям государя.
     Страх  перед ним  и  желание угодить приводили к  суровым приговорам,
внезапным высылкам из столицы,  скоропостижным падениям и возвышениям. Вот
что рассказывают, например, И. И. Дмитриев и И. В. Лопухин.
     И. И.  Дмитриев:  «Сначала первыми любимцами государя были  Кутайсов,
бывший  камердинер  его,  родом  турок,  присланный ко двору его мальчиком
после взятия Анапы,  Ростопчин и Аракчеев.  Они все трое получили графское
достоинство. Но фортуна неизменна была только к первому, двое же последних
были потом удалены и жили в деревнях своих до  самой  перемены  правления.
Никогда не было при дворе такого великолепия, такой пышности и строгости в
обряде...  Непрерывные победы князя Суворова-Рымникского  в  Италии  часто
подавали  случай  к большим при дворе выходам и этикетным балам.  Государь
любил называться и на обыкновенные балы своих  вельмож.  Тогда,  наперерыв
друг  перед  другом,  истощаемы  были  все  способы  к  приданию пиршеству
большего блеска и великолепия.  Но вся эта наружная веселость не заглушала
и  в  хозяевах и в гостях скрытого страха и не мешала коварным царедворцам
строить  Ковы  друг  против  друга,  выслуживаться  тайными   доносами   и
возбуждать  недоверчивость  в  государе,  по  природе добром,  щедром,  но
вспыльчивом.  Оттого происходили скоропостижные  падения  особ,  внезапные
высылки  из  столицы  даже  и отставных из знатного и среднего круга,  уже
несколько лет наслаждавшихся спокойствием скромной, независимой жизни».
     Сенатор И.   В.   Лопухин   упоминает  одного  такого  петербургского
сенатора,  сожалевшего о многих суровых приговорах  «невиновным  почти»  в
царствование Павла:
     «— Для чего же? — спросил Лопухин.
     — Боялись иначе, — отвечал он.
     — Что, — говорил я, — так именно приказано было или государь особливо
интересовался этим делом?
     — Нет,   —   продолжал  он,  —  да  мы  по  всем  боялись  не  строго
приговаривать и самыми крутыми приговорами угождали ему».
     Лопухин: «Мы, далекие от двора московские сенаторы, проще живем, и не
отведал бы,  конечно, знакомец твой кнута, если бы случилось делу его быть
в  пятом  департаменте (Московском головном департаменте Сената).  Во  все
царствование Павла I  во время присутствия моего в Сенате ни один дворянин
не  был  приговорен к  телесному  наказанию и  по  всем  делам  истощалась
законная возможность к облегчению осуждаемых.  Любопытно,  что Павел почти
все  московские  приговоры  конфирмовал без  возражений,  а  два-три  даже
смягчил».
     Подобную  историю  о  невиновности царя  в  вынесении  двух  смертных
приговоров приводит и  декабрист В.  И.  Штейнгель.  Он  сам слышал ее  от
любимца Павла I князя В.  Н. Горчакова. Однажды, как он (Горчаков. — Авт.)
распоряжался,  какой  дать  бал,  что  он  делал  часто,  прискакал  вдруг
фельдъегерь  с  повелением  немедленно  отправиться на  Дон  и  произвесть
исследование в  произведенной там  казни  над  двумя братьями Грузиновыми.
Собравшись тотчас в  дорогу,  он решился заехать в  Гатчино,  где государь
тогда находился,  чтобы принять изустно его наставления.  Как скоро явился
во дворец,  тотчас его позвали в кабинет; только что он вошел в двери, как
государь, ожидавший его у самой двери с левой стороны, схватив его за руки
и  подведя к образу,  сказал:  «Вот тебе Матерь Божия свидетельница,  я не
виновен,  защити меня».  Дело было в том,  как государь объяснял ему,  что
Грузиновы судились за оскорбление величества,  и наказной атаман Репин, и,
кажется,  Денисов представили дело  прямо  государю,  когда  бы  следовало
представить в аудиториат.  Государь,  взглянув в приговор, чтобы вразумить
их,  с  негодованием написал  карандашом «поступите по  законам»  и  велел
возвратить им  на их счет.  Те по недоумению и  по недоверию к  войсковому
прокурору,  который их  останавливал,  сочли это за утверждение сентенции,
назначили на  утро  казнь,  отрубили  головы  и  донесли  государю.  Князь
Горчаков разыскал все  как  следует,  атаманы  были  выключены из  службы;
третьему брату  Грузиновых было  пожаловано 1000  душ,  а  князь  Горчаков
назначен инспектором всей кавалерии...»
     Полицейское рвение подчиненных и окружающих часто совершенно искажало
смысл царских повелений.
     «К стыду тогдашних придворных и сановников должно знать,  что они при
исполнении не смягчали,  а  усиливали требования и наказания,  —  пишет Н.
Греч. — Однажды император, стоя у окна, увидел идущего мимо Зимнего дворца
пьяного мужика и сказал, без всякого умысла или приказания: «Вот идет мимо
царского дома и  шапки не  ломает!»  Лишь только узнали об  этом замечании
государя, последовало приказание: всем едущим и идущим мимо дворца снимать
шапки...  Ни  мороз,  ни  дождь не  освобождали от  этого.  Кучера,  правя
лошадьми, обыкновенно брали шляпу или шапку в зубы.
     Переехав в  Михайловский замок,  Павел заметил,  что  все идущие мимо
дворца снимают шляпы, и спросил о причине такой учтивости. «По высочайшему
вашего  величества  повелению»,  —  отвечали  ему.  «Никогда  я  этого  не
приказывал!» — вскричал он с гневом и приказал отменить новый обычай...»
     Можно  привести  множество примеров  подобного «усердия»,  совершенно
искажавших смысл царских повелений.  Особенно отличался этим петербургский
губернатор  Н.   П.  Архаров,  славившийся  расторопностью,  сметливостью,
угодничеством и  подлостью.  Всячески старался он  узнать  все  желания  и
причуды Павла, преувеличивал их при исполнении, предупреждал выражение его
воли.  Но усердие и сгубило его. Павел вскоре заметил истинную пружину его
действий и уже в 1797 году исключил его из службы.
     А.  Коцебу:  «...Обыкновенно всякий искал,  как бы подладиться к  его
подозрительному нраву,  как  бы  выставить чужую  дерзость,  чтобы придать
более цены собственному подобострастию и  выманить подарки от  государевой
известной щедрости...
     Что Павел приказывал со  строгостью,  то исполнялось его недостойными
слугами с жестокостью. Страшно сказать, но достоверно: жестокость обращена
была в  средство лести.  Его сердце о  том ничего не  знало.  Он  требовал
только точного исполнения во всем,  что казалось ему справедливым... Не по
недостатку рассудка Павел  подпал под  влияние льстецов,  а  вследствие их
адского искусства не давать уснуть его подозрительности и представлять как
преступление всякое правдивое противоречие».
     Барон  К.  Гейкинг:  «По  моему  мнению,  всякий его  добрый поступок
совершался под  влиянием  сердечной теплоты  и  первого  непосредственного
чувства,  тогда  как  все  отмеченное  печатью  жестокости  внушалось  ему
косвенным образом извне и было прежде всего порождением зависти, ненависти
и желанием выставить напоказ живейшую заботливость о его личности...»


                                  * * *

                                          Павел — первый противодворянский
                                     царь этой эпохи.

                                                             В. Ключевский

     «Тотчас  стало  заметно,  что  император  враг  сословных привилегий,
социального  неравенства,   —   пишет  Ключевский.   —  Как  мы  знаем,  в
предшествующее царствование во  главе общества стали два привилегированных
класса:  дворянство и гильдейское купечество.  Права этих сословий,  как и
область предоставленного им  самоуправления,  точно  описаны были  в  двух
жалованных грамотах 1785 года.  Новый император стал отменять эти  грамоты
статью за  статьей:  прежде всего он отменил право дворянского губернского
общества  обращаться  к   правительству  с  заявлением  нужд  и  вообще  с
какими-либо  коллективными просьбами.  Далее,  запрещены  были  губернские
дворянские собрания,  дворянство могло собираться только по  уездам;  даже
губернские представители дворянства выбирались на уездных собраниях...»
     «Ярмаркой  невест»  назвал   Павел   ликвидированные  им   дворянские
губернские съезды.  Само  слово  «выборы» заменяется другим —  «дворянский
набор».
     Указом  1797  года  закрываются  верхний  земский  суд   для  дворян,
губернский магистрат и верхняя земская дворянская управа.  Состав земского
суда   и   главных  полицейских  учреждений,   который  прежде   выбирался
дворянством, теперь назначается, и не всегда из числа дворян.
     «Стеснениями подвергалась и жалованная грамота купечеству,  сословное
самоуправление городов было  разрушено...»  В  1798  году  была уничтожена
важнейшая привилегия дворянства —  свобода от телесных наказаний.  В указе
говорилось,  что  «дворянин за  известные преступления по  закону лишается
своего дворянского звания»,  а  раз так,  он уже не дворянин и  может быть
высечен.  Господствующий класс  утрачивает свое  «благополучное состояние,
коего   залог  есть   личная  безопасность».   Этой   привилегии  лишаются
гильдейское купечество и  духовенство.  Таким образом проводилась в  жизнь
главная идея нового царствования — уравнять всех перед законом.
     «Кратковременное царствование Павла Первого,  замечательное тем,  что
он  сорвал маску со всего прежнего фантасмагорического мира,  произвело на
свет  новые  идеи  и  представления.  С  величайшими познаниями и  строгою
справедливостью Павел Петрович был рыцарем времен прошедших. Он научил нас
и  народ,  что  различие сословий ничтожно»,  —  писал многознающий Я.  И.
Санглен, будущий руководитель тайной полиции Александра I.
     «Самая знатная особа и мужик равны перед волей императора,  — доносит
шведский  посол  Стедингт,   —   но  это  карбонарское  равенство,   не  в
противоречии ли оно с природой вещей?»
     Павел  Петрович никого  не  казнил,  но  от  службы отстранил многих.
Обуздывая  самовластие  вельмож,  распутство  преторианцев,  лихоимство  и
неправосудие, Павел I был защитником маленьких людей. Суд над начальниками
и  подчиненными был  справедлив и  нелицеприятен.  «Строгости Павла  I  не
касались  людей  низшего  сословия  и  редко  касались  частных  лиц,   не
занимающих никаких должностей,  —  пишет А.  Коцебу.  —  Но  высшие классы
опасались притеснять крестьян и среднее сословие —  они знали, что всякому
можно было писать прямо государю и что государь читал каждое письмо».
     «Корнет мог свободно и безбоязненно требовать военного суда над своим
полковым командиром,  —  свидетельствует Н. Саблуков, — вполне рассчитывая
на  беспристрастность разбирательства дела.  Это  обстоятельство было  для
меня тем щитом,  которым я  ограждался от в.  к.  Константина Павловича во
время его командования нашим полком».
     Говорили  и  писали  о  десятках  тысяч  невинно  пострадавших  и,  в
частности, о двенадцати тысячах человек, амнистированных при вступлении на
престол Александра I. Фактически до 21 марта, т. е. до погребения Павла I,
было всемилостивейше прощено и освобождено 482 человека.
     Всего же  за  1796 —  1801 гг.  через аудиториат прошло 495 дел за 50
месяцев, или около 10 дел в месяц (при Александре I — более пяти). Историк
Шильдер,   ссылаясь  на  бумаги  государственного  секретаря  Трощинского,
сообщает,  что на 11 марта 1801 года «арестованных, сосланных в крепости и
монастыри,  в  Сибирь,  по  разным  городам,  и  живущих  по  деревням под
наблюдением было 700 человек».


     «В это  бедственное для русского дворянства время,  — писал декабрист
М.  Фонвизин, — бесправное большинство народа на всем пространстве империи
оставалось равнодушным к тому,  что происходило в Петербурге, — до него не
касались жестокие меры,  угрожавшие дворянству.  Простой народ даже  любил
Павла...»
     Историк  Е.  С.  Шумигорский:  «Масса  простого народа,  в  несколько
месяцев получившая большее облегчение в  тягостной своей доле,  чем за все
царствование Екатерины,  и  солдаты,  освободившиеся от гнета произвольной
командирской власти  и  почувствовавшие себя  на  «государевой службе»,  с
надеждой   смотрели  на   будущее:   их   мало   трогали   «господския»  и
«командирския» тревоги».
     «Павел  —  кумир  своего  народа»,  —  докладывал  австрийский  посол
Лобковиц.
     В  свое время Екатерина II,  видя огромные толпы народа,  собравшиеся
при  появлении  ее  сына,  язвительно заметила:  «На  медведя  еще  больше
смотреть собираются».  А  Павел  гордился своей  популярностью.  Во  время
путешествия по России в  1798 году он писал жене:  «Муром не Рим.  Но меня
окружает нечто лучшее: бесчисленный народ, непрерывно старающийся выразить
свою безграничную любовь».
     3  июня Павел писал из Нерехты:  «Вы пьете воды,  я  же переправляюсь
через них то в шлюпке,  то на понтоне,  то в лодочках крестьян, которые, в
скобках,  бесконечно более любезны,  чем...  тш! Этого нельзя говорить, но
надо уметь чувствовать».
     «Низшие классы, миллионы с таким восторгом приветствовали государя, —
пишет Саблуков,  —  что  Павел стал  объяснять себе  холодность и  видимую
недоброжелательность дворянства нравственной испорченностью и  якобинскими
наклонностями».
     Петр  Иванович Полетика писал в  своих «Воспоминаниях»:  «Это  было в
1799  или  1800  году.  Я  завидел  вдали  едущего  мне  навстречу  верхом
императора и с ним ненавистного Кутайсова.  Таковая встреча была тогда для
меня предметом страха...  Я  успел заблаговременно укрыться за  деревянным
обветшалым забором,  который,  как и теперь, окружал Исаакиевскую церковь.
Когда,  смотря в щель забора,  я увидел проезжающего государя, то стоявший
неподалеку от  меня  инвалид,  один из  сторожей за  материалами,  сказал:
«Вот-ста наш Пугачев едет!» Я,  обратясь к нему,  спросил:  «Как ты смеешь
отзываться так  о  своем  государе?»  Он,  поглядев на  меня  без  всякого
смущения,  отвечал:  «А что,  барин,  ты,  видно,  и сам так думаешь,  ибо
прячешься от него». Отвечать было нечего».
     В  народе жила  память о  крестьянском Петре III  и  его  сыне  Павле
Петровиче.   «Емельян  Пугачев   на   пиршестве,   подняв   чашу,   обычно
провозглашал,  глядя на портрет великого князя:  «Здравствуй,  наследник и
государь,  Павел Петрович,  —  и частенько сквозь слезы приговаривал: — Ох
жаль мне Павла Петровича,  как бы окаянные злодеи его не извели». В другой
раз самозванец говорил:  «Сам я царствовать уже не желаю, а восстановлю на
царство  государя  цесаревича».  А  сподвижник Пугачева  Перфильев повсюду
объявлял:  послан из Петербурга «от Павла Петровича» с тем, чтобы вы шли и
служили его величеству».
     По  показаниям Ивана  Федулева,  одного  из  предателей своего вождя,
Пугачев кричал:  «Кого вы вяжете? Ведь если я вам ничего не сделаю, то сын
мой Павел Петрович ни одного человека из вас живого не оставит!»
     По свидетельству Беннигсена,  и Павел, опасаясь участи, постигшей его
отца, рассчитывал на помощь народа. «Когда императрица проживала в Царском
Селе,   в  течение  летнего  сезона,   —  вспоминает  Беннигсен,  —  Павел
обыкновенно жил в Гатчине,  где у него находился большой отряд войска.  Он
окружал  себя  стражей  и  пикетами;  патрули постоянно охраняли дорогу  в
Царское  Село,   особенно  ночью,   чтобы   воспрепятствовать  какому-либо
неожиданному предприятию.  Он даже заранее определил маршрут,  по которому
он удалился бы с  войсками своими в случае необходимости;  дороги по этому
маршруту,  по его приказанию,  заранее были изучены доверенными офицерами.
Маршрут этот  вел  в  землю  уральских казаков,  откуда появился известный
бунтовщик  Пугачев,  который  в  1772  и  1773  гг.  сумел  составить себе
значительную партию,  сначала среди самих казаков,  уверив их,  что он был
Петр III,  убежавший из  тюрьмы,  где  его  держали,  ложно объявив о  его
смерти.  Павел  очень  рассчитывал  на  добрый  прием  и  преданность этих
казаков».
     По  вступлении на  престол Павел посылает своего представителя Рунича
на  Урал,  чтобы «выразить высочайшее доверие и  милость тем,  кто некогда
поддержал Петра III».


     Став  императором,  Павел  отменяет  тяжелейший  рекрутский  набор  и
торжественно  объявляет,   что   «отныне  Россия  будет  жить  в   мире  и
спокойствии,  что теперь нет ни малейшей нужды помышлять о распространении
своих границ, поелику и без того довольно уже и предовольно обширна...».
     «Нельзя  изобразить,  —  пишет  Болотов,  —  какое  приятное действие
произвел сей благодетельный указ во всем государстве,  —  и сколько слез и
вздохов  благодарности  испущено  из   очей  и   сердец  многих  миллионов
обитателей России.  Все  государство и  все концы и  пределы оного были им
обрадованы и  повсюду слышны были единые только пожелания всех благ новому
государю...»
     Впервые  крепостным крестьянам указывается принимать  присягу  новому
царю вместе с вольными —  их сочли за подданных.  Народ решил, что свобода
близка.  Прощается недоимка в  подушном сборе на  семь с  лишним миллионов
рублей, снижается цена на хлеб и хлебная подать заменяется денежной.
     «Запрещение продавать дворовых людей  и  крестьян без  земли было  16
октября 1798  года категорически сформулировано Павлом на  поднесенном ему
мнении Сената, явно тяготевшего к противоположному решению».
     Сенат  (при  взыскании  долгов  с  помещиков-банкротов) находит,  что
человека мужеска пола от 18 до 40 лет следует считать по 360 рублей, более
старых и младших —  по 180,  «за вдов и девушек не престарелых — по 50, за
замужних же женщин особого зачета не назначать.  Император Павел,  однако,
подписать документ отказался:  найдя неприличным официальные толки о ценах
на живых людей».
     19  марта 1800  года  выходит указ  против ростовщиков «сущих чуждого
хищников».  Крестьянские просьбы и  жалобы,  категорически отвергавшиеся в
прежние царствования, Павлом даже поощрялись.
     «В  начале 1799  года  царя  запросили о  праве  секретных арестантов
подавать прошения из Сибири и других мест заключения (в связи с тем что по
указу Екатерины II от 19 октября 1762 года «осужденные за смертоубийство и
колодники доносителями быть  не  могут»).  10  марта 1799 года Павел велел
письма от сосланных (на царское имя) принимать».
     Но  самой  большой  неожиданностью этого  короткого царствования стал
манифест от 5  апреля 1797 года.  Отныне запрещалось «принуждать к  работе
крепостных  по  праздничным и  воскресным дням  и  предписывалось помещику
довольствоваться  только  трехдневным  их  трудом  в  неделю,  трехдневной
барщиной».  И хотя новый закон практически не выполнялся, впервые с высоты
престола  была  сделана  попытка  ограничить  подневольный каторжный  труд
крестьян.
     О том впечатлении,  которое манифест произвел на общество, сообщает в
Берлин советник прусского посольства Вегенер 21 апреля 1797 года: «Милости
и  благодеяния,  расточавшиеся  его  императорским  величеством  во  время
коронационных торжеств,  коснулись главным  образом приближенных;  публика
принимает их холодно. Единственная вещь, которая произвела сенсацию, — это
указ,  который повелевает, чтобы отныне воскресенья были посвящены полному
отдыху,  с  прекращением всякой работы,  а кроме того,  определяет,  чтобы
крестьяне работали три дня в  неделю на  своих господ и  три дня на  самих
себя. Закон, столь решительный в этом отношении и не существовавший доселе
в  России,  позволяет  рассматривать этот  демарш  императора как  попытку
подготовить низший класс нации к состоянию менее рабскому».
     Господствующий  класс   утрачивал  гарантии  своего   господствующего
положения   и   не   мог   этого   допустить,   «вспоминая  своевольную  и
безнравственную жизнь времен Екатерины».  Недаром Александр I  в манифесте
по  восшествии на престол обещает управлять «по законам и  по сердцу своей
бабки».  Даже А.  И.  Герцен вынужден был признать,  что «Павел действует,
завидуя, возможно, Робеспьеру, в духе Комитета общественного спасения».


     А.  Коцебу:  «Народ был счастлив. Его никто не притеснял. Вельможи не
смели обращаться с  ним  с  обычною надменностью;  они знали,  что всякому
возможно было писать прямо государю и что государь читал каждое письмо. Им
было бы  плохо,  если бы  до  него дошло о  какой-нибудь несправедливости;
поэтому страх внушал им человеколюбие.
     Из  36  миллионов людей  по  крайней  мере  33  миллиона имели  повод
благословлять императора, хотя и не все сознавали это».
     Как  и  его  великий  прадед,  Павел  поощряет  технический прогресс,
государственное просвещение и науку.
     «Земледелие, промышленность,  торговля, искусства и науки имели в нем
надежного покровителя,  — пишет просвещенный и объективный современник.  —
Для насаждения образования и воспитания он основал в Дерпте университет, в
Петербурге училище для военных сирот (Павловский  корпус).  Для  женщин  —
институт  ордена св.  Екатерины и учреждения ведомства императрицы Марии».
Открывается       Медико-хирургическая        академия,        учреждается
Российско-американская  компания,  отпускаются большие средства на очистку
каналов. Принимаются меры «по упорядочению лесного дела, спасению казенных
лесов  от  вырубки,  учреждению лесного департамента,  лесного устава и т.
д.».  Восстанавливаются ликвидированные Екатериной II берг-,  мануфактур-,
камер- и коммерц-коллегии, главная соляная контора.
     Ф.  В. Ростопчин скажет великой княгине Екатерине Павловне, что «отец
ее был равен Петру Великому по своим делам, если бы не умер так рано».
     «Изучение  военного  и  гражданского управления России  при  Павле  I
заставляет признать,  что этот государь имел трезвый и  практический ум  и
способности к системе,  — пишет беспристрастный историк. — Что мероприятия
его направлены были против глубоких язв и злоупотреблений и в значительной
мере ему удалось исцелить от них империю,  внеся больший порядок в гвардию
и армию, сократив роскошь и беспутство, облегчив тяготы народа, упорядочив
финансы,   улучшив  правосудие.  Несомненно,  что  все  мероприятия  Павла
источником имели благороднейшие побуждения,  и  что  если он  и  возбуждал
недовольство и ненависть,  то, главным образом, в худших элементах гвардии
и  дворянства,  развращенных долгим женским правлением.  Это  царствование
органически связано,  как протест с  прошлым,  а как первый неудачный опыт
новой  политики —  с  будущим.  Заложенные Павлом  I  основы политической,
военной и  гражданской систем нашли  свое  продолжение и  развитие в  двух
последующих царствованиях».


                                  * * *

                                        ...И о    Петре    I     множество
                                   сохранилось анекдотов, из которых можно
                                   было бы заключить,  что он  был  изверг
                                   или   сумасшедший;   однако  он  весьма
                                   хорошо знал, что делал...

                                                                 А. Коцебу

     И Павел I «хорошо знал,  что делал...».  Именно поэтому «все,  т.  е.
высшие, классы общества, — пишет Чарторыйский, — правящие сферы, генералы,
офицеры,  значительное чиновничество, словом, все, что в России составляло
мыслящую и  правящую часть  нации,  было  более  или  менее  уверено,  что
император не  совсем нормален и  подвержен безумным припадкам».  Очевидно,
первым,  кто  произнес  слово  «безумец»,  был  английский посол  Уитворт,
который, узнав о сближении России с Францией, писал в Лондон: «Император в
полном смысле слова не  в  своем уме...»  И  тотчас слух «о  безумии» царя
распространяется его друзьями.  Н.  П. Панин: «Тирания и безумие»; Бальбо,
сардинский  посол:   «Настоящее  сумасшествие  царя»;   С.   Р.  Воронцов:
«Правление варвара, тирана, маньяка».
     Основываясь  на   двух-трех   анекдотах,   мысль  о   «безумии»  царя
подхватывают и  потомки.  Ссылал  в  Сибирь  целыми полками,  считают они,
накладывал нелепые резолюции и послал казаков «покорять» Индию.
     «Полк,  в  Сибирь марш!» —  этот знаменитый рассказ о воинской части,
шагавшей в ссылку до известия о гибели императора, вероятно, соединяет две
разные истории,  — предполагает Н. Я. Эйдельман, — прежде всего это опала,
которой по  разным причинам подвергся конногвардейский полк:  «Дух  нашего
полка постарались представить в  глазах государя как  искривление опасное,
как  дух крамольный,  пагубно влияющий на  другие полки.  Наиболее суровой
репрессивной мерой  был  арест  командира  полка  и  шести  полковников за
«безрассудные их  поступки во  время маневров».  В  этот  период полк  был
«изгнан в Царское Село».
     Как утверждает   Д.   Н.   Логинов,  «во  время  этой  расправы  было
произнесено (Павлом.  — Авт.) среди неистовых криков слово «Сибирь». В тот
же день полк выступил из Петербурга,  но еще недоумевали и не знали,  куда
идут,  пока не расположились в Царском Селе».  Таким образом,  произнесено
слово   «Сибирь»,  но  шагать  только  до  Царского  Села;  возможно,  что
оскорбительная угроза отложилась в памяти очевидцев и в будущем  заострила
описание  события.  С  этим  рассказом,  вероятно,  соединился  другой:  о
казаках,  отправленных на завоевание Индии и возвращенных с Востока  сразу
же  после  смерти  Павла.  И вот из одной поздней работы в другую проходит
«Полк,  в Сибирь!». ...Но не было такого полка! Другая знаменитая история,
— продолжает Эйдельман, — на бумагу, содержащую три разноречивых мнения по
одному вопросу,  Павел будто бы наложил бессмысленную резолюцию  «Быть  по
сему»,  т.  е.  как бы одобрил все три мнения сразу. Однако М. В. Клочков,
исследовавший этот вопрос в начале  XX  века,  нашел  этот  документ.  Там
действительно  было  три  мнения:  низшей  инстанции,  средней  и высшей —
Сената. Резолюция Павла, естественно, означала согласие с последней».
     В   качестве   доказательства  «безумия»   царя   некоторые  историки
используют его  «бредовый» план  покорения Индии  и  посылку  туда  войска
Донского.  Этот ошибочный взгляд подробно рассматривается дальше, здесь же
необходимо  заметить,   что   франко-русский  план   покорения  Индии  был
рассмотрен и одобрен самим Наполеоном,  а уж его-то никак не заподозрить в
безумии.
     «В начале нашего столетия,  — пишет Н. Эйдельман, — вопрос о душевной
болезни Павла стал предметом исследования двух видных психиатров. В 1901 —
1909 гг.  выдержала восемь изданий книга П.  И. Ковалевского, где автор (в
основном ссылаясь на  известные по литературе «павловские анекдоты») делал
вывод, что царь принадлежал к дегенератам второй степени с наклонностями к
переходу в душевную болезнь в форме бреда преследования». Однако профессор
В.  Ф.  Чиж, основываясь на более широком круге опубликованных материалов,
заметил,  что Павла нельзя считать маньяком,  что он  «не страдал душевной
болезнью и  был  психически здоровым человеком».  Уже  в  ту  пору,  когда
обнаружилось расхождение у  психиатров,  было ясно,  что чисто медицинский
подход  к   личности  Павла   без   должного  исторического  анализа  явно
недостаточен.
     Признаемся сразу же, что к Павлу и его политической системе мы готовы
приложить  различные  отрицательные  эпитеты,  но  при  том  видим  в  его
действиях определенную программу,  идею,  логику и решительно отказываем в
сумасшествии.  Не  все  знавшие  Павла  признавали его  безумие;  горячий,
экзальтированный,   вспыльчивый,   нервный,   но  не  более  того.   Такой
объективный   наблюдатель,    как   Н.    А.    Саблуков,   видит   немало
«предосудительных и  смешных»  сторон  павловской  системы,  но  нигде  не
ссылается на сумасшествие царя как на их причину.  Заметим, что среди лиц,
наиболее  заинтересованных в  распространении слухов  о  душевной  болезни
Павла,  была его матушка,  но и она никогда об этом не говорила. Изыскивая
разные аргументы для передачи престола внуку,  а  не сыну,  Екатерина II в
своем  узком  кругу  много  и  откровенно толковала  о  плохом  характере,
жестокости и других дурных качествах «тяжелого багажа» — так царица иногда
именовала Павла,  а  порою и сына с невесткой вместе.  В сердцах Екатерина
могла бросить сыну: «Ты жестокая тварь», но о безумии ни слова.
     «Малейший довод  в  пользу сумасшествия,  и  по  известной аналогии с
Англией или  Данией можно  объявить стране о  новом наследнике.  Однако не
было  у   Екатерины  такой  возможности,   особенно  после  того  довольно
благоприятного  впечатления,   которое  Павел  произвел  в   просвещенных,
влиятельных кругах Вены, Парижа и других краев во время своей поездки 1782
— 1783 гг.».
     По  свидетельству историка Н.  К.  Шильдера со слов И.  В.  Лопухина,
Павел  был  отравлен  в  1778  году.  С  этого  времени  у  него  начались
болезненные припадки.  Он  задыхался,  откидывал голову,  лицо искажалось.
Придя в себя, он старался загладить последствия и отменял свои указания.


                                  * * *

                                       Он человек! Им властвует мгновенье.

                                                                 А. Пушкин

     А. Герцен  писал  о  нем:  «Павел  I  явил  собой  отвратительное   и
смехотворное зрелище коронованного Дон-Кихота».  Как не вспомнить здесь И.
С.  Тургенева,  который писал в 1860 году:  «При слове Дон-Кихот мы  часто
подразумеваем просто шута, слово «донкихотство» у нас равносильно с словом
нелепость.  Однако  этот  сумасшедший,  странствующий   рыцарь   —   самое
нравственное существо в мире. Самый великодушный из всех рыцарей, бывших в
мире,  самый простой душою и один из самых великих сердцем  людей».  Таким
Дон-Кихотом и был Павел Петрович,  предложивший вместо кровопролитных войн
поединки «один на один в открытом поле».
     Его  отличают обостренное чувство долга,  беспримерный среди монархов
демократизм и  глубоко рыцарское благородство,  неведомое при развращенном
дворе  Екатерины II.  Будучи  высокого мнения  о  своем  положении,  Павел
Петрович предъявляет к нему и строгие требования.  По его убеждению, «долг
тех,  которым Бог вручил власть править народами, — думать и заботиться об
их благосостоянии». И он всеми силами старался выполнить этот долг, как он
понимал  его.  «Он  проявлял громадную деятельность,  —  писал  историк Н.
Шильдер.  — Мысль о народном благосостоянии была его постоянной мыслью. Он
во всем хотел служить примером для всех».
     «Он чистосердечно и искренне верил, что в состоянии все видеть своими
глазами,   все  слышать  своими  ушами,  все  регламентировать  по  своему
разумению, все преобразовать своей волей...»
     Этот  человек был  глубоко убежден в  том,  что  всю  свою  жизнь  он
посвящает благу родины, проводил за работой 14 — 16 часов в сутки, спал на
солдатской постели,  ел  с  величайшим воздержанием и  не переносил запаха
спиртного.  «Он ничем не  жертвовал ради удовольствия и  всем ради долга и
принимал на  себя  больше труда и  забот,  чем  последний поденщик из  его
подданных».
     Павел  Петрович  часто  ошибался,  но  ошибался,  честно  и  искренне
признавая свои ошибки.  Да, и в самих ошибках его были честные побуждения,
были порывы благородные и  великодушные,  которые оправдывают его в глазах
истории.
     П.  А.  Вяземский:  «Во  всем  поведении императора Павла было  много
рыцарства и  утонченной внимательности.  Эти прекрасные и врожденные в нем
качества привлекали к  нему  любовь и  преданность многих достойных людей,
чуждых  ласкательства и  личных  выгод.  Они  искупали частые  порывы  его
раздражительного или, лучше сказать, раздраженного событиями нрава».
     И, несмотря на то что он был ревнив к власти, «государь презирал тех,
кто  раболепно подчинялся его  воле в  ущерб правде и  справедливости,  и,
наоборот, уважал людей, которые бесстрашно противились вспышкам его гнева,
чтобы защитить невиновного».


     Павел  Петрович  был  прекрасным семьянином и  ненавидел  распутство,
процветавшее при  екатерининском дворе.  Но  какой  же  он  Дон-Кихот  без
Дульсинеи Тобосской?  И его не миновала романтическая любовь.  Избранницей
наследника  стала   воспитанница  Смольного  института  благородных  девиц
Екатерина Ивановна Нелидова.
     На  выпускном экзамене  она  покорила присутствующих своим  обаянием,
грацией в  танцах  и  живостью характера.  Императрица здесь  же  поручила
известному художнику Левицкому написать ее портрет во весь рост, танцующей
менуэт.  По  этому и  другим известным ее портретам легко представить себе
эту маленькую прелестную девушку с японским разрезом глаз и с иронической,
но теплой и нежной улыбкой.
     В семнадцать лет Нелидова назначается фрейлиной к Марии Федоровне, но
только спустя почти десять лет, в 1785 году, тридцатилетний Павел Петрович
обращает свое внимание на 26-летнюю фрейлину своей жены. Вот как описывает
ее Н.  А. Саблуков: «Нелидова была маленькая, смуглая, с темными волосами,
блестящими черными глазами и лицом,  полным выразительности. Она танцевала
с необыкновенным изяществом и живостью,  а разговор  ее,  при  совершенной
скромности, отличался изумительным остроумием и блеском».
     Их   нежная   дружба,   не   омраченная   грубой   чувствительностью,
продолжалась  четырнадцать  лет!  Уезжая  в  Финляндию  на  театр  военных
действий,  Павел  Петрович  оставляет  Нелидовой  записку:  «Знайте,  что,
умирая, я буду думать о вас».
     Тайна этой долгой и  нежной привязанности была не только в  том,  что
Павел восхищался остроумием и  живостью характера Нелидовой,  но и  в том,
что эта обаятельная женщина полюбила его самоотверженно и бескорыстно.
     Они  оба  оказались достойными этой  любви —  их  целомудренная связь
никогда не  была  нарушена,  хотя  многие  пытались истолковать ее  весьма
цинично.
     Две  искренне любящие  Павла  Петровича женщины —  Мария  Федоровна и
Нелидова   заключили  между   собой   союз,   стараясь  оградить  его   от
подозрительной мнительности и от необдуманных поступков.
     «Как интересны письма Марии Федоровны к  Нелидовой,  —  писал в своем
дневнике великий князь Константин Константинович 28 января 1896 года. — Из
них  совершенно ясно,  что  между последней и  Павлом I  никогда ничего не
было, кроме самой законной дружбы».
     Но  влиянию Нелидовой был  положен предел,  когда Павел Петрович стал
подозревать Марию Федоровну в сговоре с матерью с целью отстранения его от
престола.  Нашлись клеветники, которые внушили императору, что жена его не
чужда честолюбия.  К этому времени и супружеские отношения между ними были
прерваны —  врачи  боялись,  что  очередная беременность может  привести к
смертельному исходу.
     ...Если  внешняя канва  жизни  Павла Петровича удивительно напоминает
жизнь Гамлета,  то внутренняя — Фауста, душа которого живет и в Гамлете, и
в Дон-Кихоте, и в Чацком. Эта душа как раз и сильна своими противоречиями,
потому что  в  ней идет постоянный и  глубоко честный поиск истинных целей
жизни.   В   ней   нет   ничего  общего  со   слабостью  или   отсутствием
целеустремленности,  она чужда пассивности и  мечтает о  великих подвигах.
Эта душа неизбежно вступает в конфликт со своим окружением,  которое живет
по принципу «остановись, мгновение», что хуже смерти душе фаустовской.
     Павел Петрович —  упорный правдоискатель, правдолюб. Его ум не скован
привычными догмами и всегда ищет решений,  сообразных действительности, но
именно это  многие объявляют чудачеством,  странностью или  даже безумием.
«Если бы Павел в несправедливых войнах пожертвовал жизнью нескольких тысяч
людей,  его  бы  превозносили,  —  замечает современник,  —  между тем как
запрещение носить круглые шляпы и отложные воротнички на платье возбуждало
против него всеобщую ненависть».
     На российский престол вступил человек,  несший в  себе черты личности
эпохи «души сознательной».  В  дневнике Гёте имеется следующая запись от 7
апреля 1801 года,  в  день,  когда он узнал о  трагической гибели Павла I:
«Фауст.  Смерть императора Павла».  Вряд ли здесь лишь простое совпадение,
как утверждают многие.  Кому, как не Гёте, дано было распознать, где в его
время проявляется фаустовская душа?  Гёте не  только пристально изучал все
обстоятельства убийства Павла,  о чем сохранились записи в его бумагах, но
и при жизни «романтического императора» проявлял к нему большой интерес, о
чем свидетельствуют многие записи в его дневнике.
     Павел  —   русский  ученик  Фауста.   «В  нем  проявление  того,  что
впоследствии стало  главным  элементом русского духа;  интеллектуальность,
которая в  то же время является мистикой,  мистика,  которая в то же время
есть интеллектуальность».
     Павел  Петрович  хорошо  понимал  дух  новой  эпохи,  противопоставив
якобинству  и  радикализму облагороженное рыцарство.  В  манифесте  от  21
декабря 1798  года  он  открыто заявил об  этом,  назвав законы и  правила
Мальтийского ордена  «сильной преградой против  бедствий,  происходящих от
безумной страсти к переменам и новостям необузданным...».  Поэтому и решил
он образовать в России как можно скорее рыцарский корпус —  новое сословие
людей,  способных обратить демократические преобразования в  стране ей  на
благо.
     Но  «беда его  состояла в  том,  что он  был слишком честен,  слишком
искренен,  слишком  благороден,  то  есть  обладал  рыцарскими качествами,
которые   противопоказаны   для    успешной   политической   деятельности.
«Верность», «долг», «честь» были для него абсолютными ценностями».

Текст книги публикуется по изданию Оболенский Г. Л. Император Павел I: Исторический роман; Карнович Е. П. Мальтийские рыцари в России: Историческая повесть. — М.: Дрофа, 1995

© Copyright HTML, оформление Gatchina3000, 2004

на головную страницу сайта | к оглавлению раздела "Гатчина. Литературное зеркало"





Смотри здесь защитные стекла для телефонов. | Поможет быстро взять кредит в банке заявка от клиента, оформленная на специальном бланке.