на головную страницу сайта | к оглавлению раздела "Гатчина. Литературное зеркало"

Часть 1.
Глава 4. Петр III


Геннадий Львович Оболенский

Император Павел I


Оглавление. О романе



                                           Царь — всего-навсего человек. И
                                      если  он  плох от рождения,  то даже
                                      власть над всем миром не сделает его
                                      лучше.

                                                                М. Монтень

     Наступил 1759  год,  славный год побед русского оружия над Пруссией в
Семилетней войне.  12 июля генерал-аншеф П.  С. Салтыков одерживает победу
над   генералом   Веделем   под   Пальцигом.  1  августа  в  ожесточенном,
кровопролитном сражении при Кунерсдорфе был  наголову  разбит  непобедимый
Фридрих II.  28 сентября следующего года русские войска вошли в Берлин,  а
16  декабря  П.  А.  Румянцев  штурмом  взял  сильную  крепость  Кольберг.
Казалось,  что  только  чудо  может спасти Пруссию,  и это чудо произошло.
Непримиримый противник прусского  короля  императрица  Елизавета  Петровна
тяжело  заболела:  ее  мучили  сильные головные боли,  рвота и кашель.  23
декабря она исповедалась и приобщилась,  на другой  день  —  соборовалась.
Болезнь усилилась, и вечером ей стало совсем плохо.
     Декабрь  выдался на  редкость холодным,  по  безмолвному,  притихшему
городу поползли слухи один нелепее другого. Со страхом ждали перемен.
     В   последние  годы  характер  императрицы  переменился:   она  стала
раздражительной и капризной. Бесконечные обиды сменялись страхом и тоской,
мучили болезни.  Она  часами сидела одна  в  огромном кабинете,  никого не
принимая,  спасаясь сном.  При дворе заговорили о шестилетнем наследнике и
его матери в  качестве регентши;  говорили и о высылке обоих родителей.  С
тревогой ожидали неминуемого конца  благополучного царствования,  «не  чая
ничего другого,  кроме бедствий». Эта тревога «доходила в Елизавете иногда
до  ужаса,  но,  отвыкнув думать о  чем-либо серьезно,  она колебалась,  а
фавориты не внушали ей решительности».
     Правда,  И.  И.  Шувалов за  несколько недель до  кончины императрицы
обратился-таки к Н.  И.  Панину с предложением «переменить наследство». Но
осторожный Панин ответил,  что  «сии  проекты суть способы к  междуусобной
погибели; переменить то, что двадцать лет всеми клятвами утверждалось, без
мятежа и  бедственных последствий переменить не  можно...».  Но  на всякий
случай Никита Иванович намекнул Екатерине,  что  «если больной императрице
предложить,  чтобы сына с  матерью оставить,  а Петра выслать,  может быть
большая вероятность этого».  «...Но к  сему,  благодаря Богу,  —  читаем в
записках Екатерины, — фавориты не приступили, но, оборотя все мысли свои к
собственной безопасности, стали дворцовыми домыслами и происками стараться
входить в милость Петра III, в коем отчасти и преуспели».
     Павел не  стал  императором,  но  известные всем  намерения Елизаветы
Петровны создали  над  головой  ребенка какой-то  призрак короны,  который
впоследствии оказался для  него источником бесконечных страданий,  «Павел,
еще  не  умея  того  понимать,   в  глазах  многих  людей  был  уже  почти
императором,   и   имя  его  в  любую  минуту  могло  стать  лозунгом  для
недовольных».
     Ему предстояло разделить неизбежно трагическую судьбу всех малолетних
претендентов на  престол.  Спасти его  могла только воля  матери,  которой
представился случай пожертвовать своей властью ради благополучия сына.  Но
она не сделала этого даже тогда, когда он достиг совершеннолетия.


     Елизавета Петровна скончалась 25  декабря 1761 года в  четвертом часу
после полудня. Двадцать лет «не без славы, даже не без пользы» правила она
Россией.   «Елизавета  подняла  славное  знамя  отца  своего  и  успокоила
оскорбленное народное чувство  —  не  ослабляя связей  с  Западом,  давать
первостепенное  значение  русским  людям  и  в  их  руках  держать  судьбу
государства,  — писал С. М. Соловьев. Восстановление учреждений Петра, как
он  оставил,  стремление  дать  силу  его  указам  внушали  уверенность  и
спокойствие.  Правительство отличалось миролюбием,  а войны,  им ведшиеся,
ознаменовались  блестящими  успехами.  Народ  отвык  от  ужасного  зрелища
смертной  казни.  Хотя  смертная казнь  не  была  запрещена (из-за  боязни
увеличить число преступлений) и  хотя  суды  приговаривали к  смерти,  эти
приговоры не приводились в исполнение.
     Постоянное стремление дать  силу  указам Петра Великого,  поступать в
его  духе сообщали известную твердость,  правильность и  спокойствие,  тем
более что это следовало духу Петра и не было мертвым рабским подражанием».
     Избавившись от бироновщины,  Россия пришла в  себя.  На высших местах
управления встали  русские  люди,  и  если  даже  на  второстепенное место
назначали иностранца,  то императрица спрашивала:  «Разве нет русского?» С
правления Софьи никогда на Руси не жилось так легко и спокойно:
     «Нравы  смягчаются,   к   человеку  начинают  относиться  с   большим
уважением, умственные интересы начинают находить более доступа в обществе,
появляются начатки отечественной литературы...
     Умная и добрая,  но беспорядочная и своенравная,  которую по русскому
обычаю многие бранили при жизни и, тоже по русскому обычаю, все оплакивали
по смерти».
     Лишенный  материнской ласки  и  тепла,  Павел  был  очень  привязан к
Елизавете.  Он часто вспоминал свою бабушку и с душевной болью рассказывал
о  ней  Порошину:  «Обуваючись,  изволил  мне  Его  Высочество  с  крайним
сожалением рассказывать о  кончине покойной Государыни Елизаветы Петровны.
В  каком он  тогда был унынии,  и  сколько от него опасность живота ея,  и
потом кончину не таили,  какое он однако ж имел болезненное предчувствие и
не  хотел  пристать ни  к  каким  забавам  и  увеселениям.  Потом  изволил
рассказать,  как при покойном Государе Петре Третьем ездил в  крепость,  в
Соборную церковь,  и  с  такою печалию видел гробницу,  заключающую в себе
тело Августейшей и им почти боготворимой Бабки своей».


                                  * * *

                                        Большинство встретили мрачно новое
                                   царствование:  знали  характер   нового
                                   государя и не ждали ничего хорошего.

                                                               С. Соловьев

     Петр Федорович, по совету новгородского митрополита Дмитрия Сеченова,
«все время находился у  постели умирающей императрицы и  был  внимателен к
ней.  Он плакал у  ее изголовья и  не отходил от нее ни на шаг до самой ее
смерти.  Передавая ему  царство,  она  просила его  только  позаботиться о
маленьком сыне его,  Павле,  но это напоминание не было вызвано намеренной
невнимательностью Петра Федоровича к  сыну».  И  если не  как внимательный
отец,  то как добрый человек он был к нему расположен.  Присутствуя на его
экзаменах  и  прослушав  его  ответы,  Петр  Федорович  обратился к  своим
немецким родственникам со словами:  «Господа,  говоря между нами, я думаю,
этот плутишка знает эти предметы лучше нас!»  И  хотя он редко видел сына,
считал его «добрым малым».
     Сразу  же  после  присяги  государь  в   окружении  толпы  голштинцев
удаляется  к  себе.   Не  пытаясь  скрыть  охватившую  его  радость,  Петр
приглашает всех к столу.  Русских немного: Воронцовы, Трубецкие, Шуваловы,
Мельгунов и  вездесущий Волков.  Зато  немцы густо облепили огромный стол.
Они гоготали над солдатскими шутками, довольно хлопали друг друга по плечу
и с удовольствием пили за здоровье «дорогого Питера».  Рядом с императором
сидела улыбающаяся Елизавета Воронцова с  раскрасневшимся,  тронутым оспой
миловидным лицом.  Многие ожидали,  что  после воцарения Петр III  заточит
жену в монастырь и женится на Воронцовой.  «Положение ее весьма опасно», —
писали о Екатерине иностранные послы в своих донесениях.
     Петр  встал,   шум  утих,  и  страстный  поклонник  прусского  короля
предложил тост за Фридриха II. Немцы зашумели, дружно захлопали и заорали:
«Виват!»  Русские смущенно переглянулись —  Россия находилась в  состоянии
войны с Пруссией.
     В  эту  же  ночь  тайно  выехал в  Ригу  любимец императора полковник
Гудович.  Он  вез личное послание Петра к  его кумиру.  Сообщая о  кончине
«дорогой тети  Эльзы»,  Петр  писал:  «Не  хотели мы  промедлить настоящим
письмом,  Ваше Величество о том уведомить, в совершенной надежде пребывая,
что Вы по имевшейся вашей с нашим престолом дружбе, при новом положении ее
возобновите.  Вы изволите быть одних намерений и  мыслей с нами,  а мы все
старания к  этому  приложим,  так  как  мы  очень высокого мнения о  Вашем
Величестве».
     Радость Фридриха II была безмерной.
     — Благодарю Бога, Пруссия спасена! — воскликнул он, прочитав письмо.
     Полковник Гудович  был  обласкан и  награжден высшим  орденом Черного
Орла.  А  в  середине февраля в  Петербург прибыл личный посланник короля,
двадцатишестилетний полковник  барон  фон  Гольц.  Инструктируя его  перед
отъездом, Фридрих II возбужденно ходил по кабинету и говорил:
     — Помни, Вильгельм, главное — немедленное прекращение войны. Сегодня,
когда русские стоят в  Померании и в Пруссии,  мир надо заключать на любых
условиях.  Может быть,  потом мы уговорим их убраться,  а сейчас нам нужен
мир любой ценой!
     В  конце марта для  мирных переговоров прибыл граф Шверин,  а  уже 24
апреля был  подписан мирный договор.  Пруссии возвращались все  ее  земли,
занятые русскими войсками,  — победители добровольно уступали поверженному
врагу  плоды  своих  побед!  Фридрих  II  был  поражен!  Необдуманный  шаг
императора  вызвал  возмущение  во   всех   слоях   общества,   даже   его
немногочисленные сторонники были  убеждены,  что  Восточная Пруссия должна
отойти к России.
     На  первый взгляд кажется,  что это действительно так!  Но  эта война
велась в  интересах союзницы Австрии и  не отвечала национальным интересам
России.  Замирение с  Пруссией выбило  из  рук  Вены  карту,  которую  она
пыталась  разыграть:  заключив сепаратный мир  с  Фридрихом II,  поставить
Россию в положение международной изоляции.  Немногие знают тот факт, что в
подписанных с  Пруссией 24 апреля и 8 июня трактатах содержалась оговорка,
что  в  случае осложнения международной обстановки вывод  русских войск  с
территории  Пруссии  будет  приостановлен,  что  указом  от  14  мая  флот
приводился  в   боевую   готовность  для   прикрытия  транспортных  судов,
обеспечивающих снабжение армии по морю.
     Договором  с  Пруссией  предусматривалось содействие  Фридриха  II  в
возвращении  Шлезвига   из-под   датской   оккупации;   поддержка   Польши
дружественного России кандидата на королевский престол,  а также защита ее
православного населения.  Обвинив  мужа  в  заключении мира  с  Пруссией в
манифесте  от  28  июня  и  аннулировав договор,  Екатерина II  продолжала
соблюдать все  его  условия до  1764 года,  когда с  Пруссией был заключен
союзный договор.


     Русская армия  переодевается в  кургузые прусские сюртуки.  Во  главе
гвардии становится принц Георг,  дядя императора.  Из  ссылки возвращаются
немцы:  Бирон, Миних, Лилиенфельд, Лесток. Начинается подготовка к войне с
Данией  из-за  крохотного Шлезвига,  когда-то  отнятого  ею  у  Голштинии.
Главнокомандующий зарубежной армией П.  А. Румянцев получает приказ занять
Мекленбург,   что  означает  начало  войны.  Император  во  главе  гвардии
собирается выступить в поход за интересы своей Голштинии.
     Люди,   близкие  к  Петру  III,   «ищут  способы»  для  поднятия  его
пошатнувшегося авторитета —  издаются указы о снижении стоимости соли,  об
учреждении  банка,  о  ликвидации «Тайной  розыскных  дел  канцелярии».  В
манифесте по этому поводу, в частности, говорилось: «...всем известно, что
к учреждению тайных розыскных канцелярий,  сколько разных имен им ни было,
побудили вселюбезнейшего нашего деда,  государя императора Петра Великого,
монарха великодушного и человеколюбивого,  тогдашних времен обстоятельства
и  не  исправленные еще  в  народе нравы.  С  того времени от  часу меньше
становилось надобности в  помянутых канцеляриях;  но как тайная канцелярия
всегда  оставалась в  своей  силе,  то  злым,  подлым  и  бездельным людям
подавался способ  или  ложными  затеями протягивать вдаль  заслуженные ими
казни  и   наказания,   или  же   злостнейшими  клеветами  обносить  своих
начальников  или   неприятелей.   Вышеупомянутая  тайная   розыскных   дел
канцелярия уничтожается отныне навсегда,  а  дела  оной имеют быть взяты в
Сенат,  но за печатью к вечному забвению в архив положатся...  Ненавистное
выражение,  а именно «слово и дело» не долженствует отныне значить ничего,
и  мы  запрещаем:  не  употреблять оного никому;  о  сем,  кто отныне оное
употребит в пьянстве или в драке или избегая побоев или наказания, таковых
тотчас наказывать так, как от полиции наказываются озорники и бесчинщики».
     18  февраля 1762  года  обнародуется указ  «О  вольности дворянской».
Отныне «дворянам службу продолжать по своей воле,  сколько и где пожелает,
и  когда  военное  время  будет,  то  оные  все  явиться должны  на  таком
основании,  как и в Лифляндии с дворянами поступается...».  Раньше дворяне
обязаны  были  служить государю «пожизненной службой двором  и  поместьем»
(землей и людьми), теперь же «в России появилось сословие, имеющее права и
не  имеющее  обязанностей,   —   замечает  Ключевский,   —  по  требованию
исторической логики на другой день после издания этого манифеста следовало
отменить и крепостное право, дав вольность и крестьянам».
     Историк князь М.  М.  Щербатов в  своем труде «О повреждении нравов в
России» со слов статс-секретаря Дмитрия Волкова так рассказывал о рождении
этого указа: «Будто бы Петр III увлекся некоей К. К. и, дабы скрыть это от
Елизаветы Воронцовой, сказал при ней Волкову, что «он имеет с ним сию ночь
проводить  в   исполнении  известного  им   важного  дела  в   рассуждении
благоустройства государства».  Ночь пришла, государь пошел веселиться с К.
К.,  Волков был заперт в  пустую комнату с собакой для написания «знатного
узаконения».  Гадал,  гадал секретарь,  что же написать,  и вспомнил,  что
Роман Воронцов,  сенатор и  отец фаворитки,  не  раз «вытверживал» Петру о
вольности дворянства:  «седши,  написал манифест о  том».  Поутру  его  из
заключения выпустили и манифест был государем опробован и обнародован».
     Оба  манифеста  были  восторженно  встречены  дворянством:   сенаторы
предлагали отлить  золотую статую императора и  установить ее  в  Сенате в
память об этом выдающемся событии.
     — Сенат может дать золоту лучшее назначение,  —  возразил Петр, — а я
своим  царствованием надеюсь  воздвигнуть  более  долговечный  памятник  в
сердцах моих подданных.
     Несколько месяцев пребывания у  власти с  наибольшей полнотой выявили
противоречивость характера  Петра  III.  Почти  все  современники отмечали
такие черты характера императора,  как  жажда деятельности,  неутомимость,
доброта и  доверчивость.  И  еще  одна  существенная черта характера Петра
Федоровича —  он  «враг всякой представительности и  утонченности».  Он не
любил следовать правилам придворного этикета и нередко сознательно нарушал
и  открыто высмеивал их,  делая это не всегда к  месту.  И  излюбленные им
забавы,  часто озорные,  но,  в сущности,  невинные, шокировали многих при
дворе.   Особенно,   конечно,   людей,  с  предубеждением  относившихся  к
императору.
     В  первом своем манифесте Петр III  обещал «во  всем следовать стопам
премудрого государя,  деда нашего императора Петра Великого. Следуя этому,
он  сразу  же  принялся  за  укрепление  порядка  и  дисциплины  в  высших
присутственных  местах,  в  армии,  стремясь  разграничить  и  упорядочить
функции звеньев государственного аппарата. В мае под его председательством
учреждается Совет,  чтобы «полезные реформы наилучше и  скорее в  действие
произведены быть  могли».  За  его  короткое царствование было принято 192
законодательных акта! Начинаются реформы, направленные на провозглашение в
России  свободы  совести.   Подтверждается  решение,  принятое  Елизаветой
Петровной,  о созыве депутатов для составления и обсуждения проекта нового
уложения, которые начали съезжаться летом.
     Столь  быстрые  перемены  и   ожидаемый  поход  гвардии  за  интересы
Голштинии вызвали недовольство в обществе. Начинают распространяться слухи
о  том,  что духовенство обреют и оденут в немецкое платье,  что готовится
указ о призыве в армию детей священников и дьяконов,  чего на Руси никогда
не  было.  Но император,  уверенный в  естественности своих «прирожденных»
прав на российский престол,  не замечает,  или недооценивает взрывоопасных
настроений общества.  Он  все  больше отрывается от  «горстки интриганов и
кондотьеров»,  которая в XVIII веке «заведовала государством». Недовольные
императором дворянские верхи делают ставку на его жену, а она — на них.
     По столице поползли слухи и  анекдоты —  верный признак существования
заговора.   Они  будоражили  общество,   создавая  тревожную,  беспокойную
обстановку,   и  имели  своей  целью  опорочить  императора,  а  жену  его
представить невинной жертвой.  Некоторые из них надолго пережили Петра III
и  утвердились в  сочинениях  историков,  что  не  делает  им  чести.  Так
случилось и с манифестом о «даровании вольности дворянству», который якобы
был сочинен Волковым по его собственному разумению в запертой комнате.  Но
стоит  только  взять  в  руки  камер-фурьерский журнал  —  и  эта  история
действительно превращается в анекдот. Из журнала следует, что 17 января «в
четверток,  поутру в  10-м часу император изволил высочайший иметь выход в
Правительствующий  Сенат.   Здесь  он   сообщил  о   намерении  освободить
дворянство  от   обязательной  государственной  службы.   Эти  слова  были
встречены с ликованием».  Подобных примеров множество!  Эти лживые слухи и
сплетни об императоре во многом способствовали успеху заговорщиков.
     А  он  продолжает лихорадочно подгонять неповоротливую и  заржавевшую
государственную машину,  совершая ошибку за ошибкой. Петр Федорович словно
чувствовал,  что времени у него в обрез, не понимая, что своими действиями
все  более  сокращает его.  Он  торопился все  лично  проверить,  сам  все
увидеть.   Его   стремительные,   без   предупреждения  наезды  в   высшие
правительственные учреждения,  куда  никто из  царей давно не  заглядывал,
пугали светскую и церковную бюрократию,  привыкшую к спокойной, а главное,
бесконтрольной жизни.


                                  * * *

                                            Какая женщина! Какое сильное и
                                       богатое существование.

                                                                 А. Герцен

     Екатерина   Романовна  Воронцова-Дашкова   —   замечательная  русская
женщина,   стоявшая  более  одиннадцати  лет  во  главе  Академии  наук  и
Российской  академии.   Это  ее  А.  И.  Герцен  назвал  «русской  женской
личностью,  разбуженной петровским разгромом».  Она воспитывалась у  дяди,
канцлера Михаила  Илларионовича Воронцова,  вместе  с  двоюродной сестрой.
Нечуждый новых идей,  просвещенный Воронцов предоставил им все возможности
для  получения европейского образования.  «Мой  дядя  не  жалел  денег  на
учителей,   —  вспоминает  она,  —  и  мы,  по  своему  времени,  получили
превосходное  образование:   мы  говорили  на  четырех  языках...   хорошо
танцевали, умели рисовать».
     Она  много  читает,  прежде всего сочинения просветителей.  «Любимыми
моими авторами были  Бейль,  Монтескье,  Вольтер и  Буало»,  —  пишет она.
Натура незаурядная, сильная, ищущая, Дашкова много размышляет, сравнивает,
делает выводы.  «Рано появилось в ней сознание своей силы, чувство богатых
внутренних  задатков»,   —   писал  А.   И.   Герцен.  Екатерина  покорила
впечатлительную и начитанную девушку своим умом,  обаянием,  тактом —  она
умела нравиться, когда этого хотела.
     «...Легко представить,  до какой степени она должна была увлечь меня,
существо 15-летнее и необыкновенно впечатлительное»,  — пишет Дашкова, она
становится  преданным   и   искренним   другом   Екатерины.   Между   ними
устанавливаются доверительные отношения.
     Сохранилось 46 писем и  записок Екатерины к Дашковой,  они подписаны:
«Ваш преданный друг» и  «Ваш неизменный друг».  Они единодушны в том,  что
«просвещение —  залог  общественного блага»,  и  искренне верят в  царство
«разума».
     «Я   увидела   в   ней   женщину  необыкновенных  дарований,   далеко
превосходившую всех других людей,  словом — женщину совершенную», — писала
Екатерина Романовна о своей старшей подруге.
     На   шестнадцатом  году   Екатерина   Воронцова  выходит   замуж   за
гвардейского офицера князя  Дашкова,  которого полюбила самозабвенно и  на
всю жизнь.
     «Женщина, которая умела так любить и так выполнять волю свою, вопреки
опасности,  страху,  боли,  должна была играть большую роль в то время,  в
котором она жила, и в той среде, к которой принадлежала», — писал Герцен.
     1764 год  обрушился на  нее страшными ударами:  умирает старший сын в
Москве,  оставленный на попечение бабушки,  а осенью в Польше гибнет князь
Дашков.
     «...Я пятнадцать дней находилась между жизнью и смертью, — вспоминает
позднее  Дашкова.  —  Левая  нога  и  рука,  уже  пораженные  после родов,
совершенно отказались служить и висели, как колодки».
     Двадцатилетняя  вдова  остается  с  двумя  детьми  и  многочисленными
долгами,  сделанными мужем,  о  которых она даже и  не подозревала.  «Меня
долгое   время   оставляли   в    неведении   относительно   расстроенного
материального положения,  в котором муж оставил меня и моих детей, — пишет
Дашкова.  —  Вследствие своего  великодушия по  отношению  к  офицерам  он
помогал им,  дабы они не причиняли беспокойства жителям,  и  наделал много
долгов».
     Пять лет безвыездно живет она в  деревне,  хозяйничает и  экономит на
всем,  чтобы  расплатиться с  кредиторами.  Верная  памяти  мужа,  Дашкова
целиком отдается воспитанию детей.  На  долгие годы она уезжает с  ними за
границу,  где  сын  получает  образование в  Эдинбургском университете.  В
Париже она пробыла 17 дней и  почти ежедневно бывает у великого Дидро.  По
ее словам,  виделись они ежедневно, беседовали обо всем, испытывая чувство
взаимной привязанности.  «Наши беседы начинались во время обеда и  длились
иногда до двух-трех часов ночи».
     Философа восхитили твердость ее характера,  «как в ненависти, так и в
дружбе»,  глубокие знания,  серьезный ум,  мужество и весь ее нравственный
облик.  «Княгиня Дашкова —  русская душой и телом, — писал Дидро. — ...Она
отнюдь не красавица. Невысокая, с открытым и высоким лбом, пухлыми щеками,
глубоко сидящими глазами, не большими и не маленькими, с черными бровями и
волосами,  несколько приплюснутым носом,  крупным ртом,  крутой  и  прямой
шеей,  высокой грудью,  полная —  она  далека от  образа обольстительницы.
Печальная жизнь ее  отразилась на  ее внешности и  расстроила здоровье.  В
декабре 1770  года  ей  было  только двадцать семь лет,  но  она  казалась
сорокалетней.   Это  серьезный  характер.  По-французски  она  изъясняется
совершенно свободно.  Она не  говорит всего,  что думает,  но  то,  о  чем
говорит,   излагает  просто,  сильно  и  убедительно.  Сердце  ее  глубоко
потрясено  несчастиями,  но  в  ее  образе  мысли  проявляются  твердость,
возвышенность,  смелость и гордость.  Она уважает справедливость и дорожит
своим достоинством...  Княгиня любит искусства и науки,  она разбирается в
людях  и  знает нужды своего отечества.  Она  горячо ненавидит деспотизм и
любые проявления тирании.
     Она  имела  возможность близко узнать тех,  кто  стоит  у  власти,  и
откровенно  говорит  о   добрых   качествах  и   недостатках  современного
правления.  Метко и  справедливо раскрывает она достоинства и пороки новых
учреждений...»
     Посещает  Дашкова  и  76-летнего  Вольтера,   живущего  в  Швейцарии.
Очарованный ею философ писал в письме, отправленном ей вдогонку: «Княгиня,
старик,  которого Вы помолодили,  благодарит и оплакивает Вас... Счастливы
те, которые провожают Вас в Спа! Несчастные мы, которых Вы покидаете... на
берегах Женевского озера!  Альпийские горы долго будут греметь эхом Вашего
имени —  имени, которое навсегда останется в моем сердце, полном удивления
и почтения к Вам. Старый инвалид Фернея».


     28 июня 1761 года Дашковы переезжают в Петербург. Екатерина Романовна
огорчена положением,  в  котором оказалась ее старшая подруга,  и избегает
родную сестру —  23-летнюю Елизавету Воронцову, которую уже многие прочили
в императрицы.
     «Великий князь,  — записывает она в дневнике, — вскоре заметил дружбу
ко мне его супруги и то удовольствие,  которое мне доставляло ее общество;
однажды он  отвел меня в  сторону и  сказал мне  следующую странную фразу,
которая обнаруживает простоту его ума и доброе сердце:
     — Дочь  моя  (он  был  ее  крестным  отцом.  —  Авт.),  помните,  что
благоразумнее и безопаснее иметь дело с такими простаками,  как мы,  чем с
великими умами, которые, выжав весь сок из лимона, выбрасывают его вон.
     Я ответила, что не понимаю смысла его слов...»
     Впоследствии она часто вспоминала эти слова.
     В одну из декабрьских ночей, когда стало ясно, что Елизавете Петровне
недолго  осталось жить,  юная  идеалистка,  больная,  тайком  пробралась в
апартаменты Екатерины  и,  уверяя  ее  в  своей  преданности,  уговаривала
старшую подругу действовать во  что бы то ни стало.  «Я не останусь позади
других в рвении и жертвах,  которые я готова принести вам,  —  с волнением
сказала Екатерина Романовна. — ...Она бросилась мне на шею, и мы несколько
минут сидели обнявшись.  Наконец,  я  встала с ее постели и,  оставив ее в
сильном волнении, сама едва добрела до своей кареты».
     В  доме Дашковых часто собирались гвардейские офицеры.  Штабс-капитан
Преображенского  полка  князь  Михаил  Дашков  был  отличным  товарищем  и
хлебосольным хозяином.  Время  проводили  весело,  говорили  не  таясь,  в
присутствии обаятельной и  умной хозяйки.  Екатерина Романовна,  используя
обстановку, пытается склонить на сторону императрицы молодых офицеров. Она
чувствует себя «хозяйкой заговора»,  не подозревая о том, что некоторые из
них уже давно участвуют в заговоре против Петра III.
     Еще  в  конце  1761  года  капитан  гвардии Дашков  предложил великой
княгине возвести ее на престол,  тогда он услышал в ответ:  «Бога ради, не
начинайте вздор; все, что Бог захочет, то и будет, а ваше мероприятие есть
рановременная и  несозрелая вещь».  Как  умный  и  коварный  политик,  она
сознавала,  что  в  декабрьские  дни,  когда  медленно  угасала  Елизавета
Петровна,  захват  чужого  престола в  самом  деле  был  бы  воспринят как
«несозрелая вещь».  Но надлежащие выводы Екатерина сразу же сделала.  Быть
постоянно начеку, провоцировать мужа, зная его характер, на неосторожные и
непопулярные действия,  выставляя себя невинной и  страдающей стороной,  и
одновременно исподволь обрабатывать в свою пользу влиятельных сановников и
гвардию.  Дожидаться подходящего момента и, выбрав его, нанести удар — вот
тактика,  которой стала придерживаться Екатерина с  первого дня восшествия
на престол своего супруга.


     Никита Иванович Панин,  который приходился Дашковой двоюродным дядей,
мрачно  встретил новое  царствование.  Изысканному,  хорошо воспитанному и
образованному царедворцу были не  по  душе новые порядки —  «он  ненавидел
солдатчину и все,  что отзывалось кардегардией».  Петр III наградил Панина
высшим  орденом  Андрея  Первозванного,   чином   действительного  тайного
советника и в знак особой милости званием генерала от инфантерии. С ужасом
узнав,  что  теперь ему  придется принимать участие в  различных смотрах и
экзерциях,  Панин «нижайше просит освободить его от  столь высокой чести».
Изумленный его просьбой, император в сердцах говорит Мельгунову: «Я всегда
думал, что Панин умный человек, но с этих пор я так думать не буду!»
     К  тому же  у  него были основания не особенно доверять Панину,  и  в
ответ на просьбу Фридриха II включить Швецию в  тройственный союз Петр III
собирается отправить туда послом Панина.  В  донесении прусскому королю от
30   марта  полковник  Гольц  писал:   «Его   императорское  высочество  с
удовольствием соглашается на  желание Вашего  Величества включить Швецию в
мирный  договор.  Он  мне  сказал  по  секрету,  что  пошлет туда  Панина,
воспитателя великого князя. Это человек очень способный, и потому не может
быть сомнений в успехе переговоров».
     Естественно предположить,  что Панин знал и  догадывался о  намерении
Петра.  Одинаковость положения сближает Панина и Екатерину,  которая могла
быть  уверена,  что  найдет в  нем  человека,  готового служить ей  добрым
советом и помочь в трудных обстоятельствах.  Но они расходились в главном:
Панин прочил Екатерину на  роль регентши при  Павле,  в  то  время как она
видела себя императрицей.


                                  * * *

                                           Люди, видающие     императрицу,
                                      говорят, что она неузнаваема, чахнет
                                      и, вероятно, скоро сойдет в могилу.

                                           Из донесения французского посла

     Французский посол де Бретейль 31 декабря 1761 года сообщает в  Париж:
«Императрица находится  в  отчаянном  положении,  ей  оказывают  полнейшее
презрение.  Она  с  великим  негодованием  видит,  как  с  нею  обращается
император и  каково высокомерие фрейлины Воронцовой».  Из его же донесения
от 10 января 1762 года:  «В день поздравления с  восшествием на престол на
лице императрицы была написана глубокая печаль;  ясно,  что  она не  будет
иметь  никакого  значения,   и  я  знаю,  что  она  старается  вооружиться
философией,  но  это  противно ее  характеру.  Император удвоил внимание к
графине Воронцовой...  Императрица находится в самом жестоком положении, с
нею  обходятся  с  явным  презрением...   Трудно  себе  представить,  чтоб
Екатерина (я знаю ее отважность и  страстность) рано или поздно не приняла
какой-нибудь крайней меры.  Я знаю друзей, которые стараются ее успокоить,
но если она потребует, они пожертвуют всем для нее».
     Из  донесения  от  5   апреля:   «...императрица  приобрела  всеобщее
расположение.  Никто  усерднее нее  не  выполнял обязанностей относительно
покойной    императрицы,     обязанностей,     предписываемых    греческим
вероисповеданием;  духовенство и  народ этим очень тронуты и благодарны ей
за это.  Она наблюдает с точностью праздники, посты, все, к чему император
относится легкомысленно и  к  чему русские неравнодушны.  Наконец,  она не
пренебрегает ничем для приобретения любви и расположения отдельных лиц. Не
в  ее природе забыть угрозу императора заключить ее в монастырь,  как Петр
Великий заключил свою первую жену. Все это вместе с ежедневными унижениями
должно  страшно  волновать женщину  с  такой  сильною  природою  и  должно
вырваться при первом удобном случае».
     20  мая  во  время торжественного обеда по  поводу заключения мира  с
Пруссией этот случай произошел.
     «Император предложил тост за здоровье императорской фамилии,  — пишет
С.  Соловьев.  —  Когда Екатерина выпила бокал, Петр послал к ней Гудовича
узнать,  почему она  не  встала;  государыня ответила,  что  императорская
фамилия состоит из трех членов:  ее супруга,  сына и  ее самой,  и  она не
понимает,  почему  она  должна вставать.  Когда  Гудович передал ее  слова
императору,  тот послал его снова сказать ей бранное слово, ибо она должна
знать,  что  двое  его  дядей,  принцы  голштинские,  принадлежат также  к
императорской фамилии.  Но,  боясь,  чтоб  Гудович  не  ослабил выражения,
император сам  закричал Екатерине это  бранное  слово,  которое и  слышала
большая часть  обедавших.  Императрица сначала залилась слезами от  такого
оскорбления,  но  потом,  желая оправиться,  обратилась к  стоявшему за ее
креслом  камергеру  Александру  Сергеевичу Строганову и  попросила  начать
какой-нибудь забавный разговор, что тот и сделал. Дело не кончилось одними
оскорблениями.  В  тот  же  вечер  Петр  приказал  своему  адъютанту князю
Барятинскому арестовать  Екатерину.  Испуганный  Барятинский не  торопился
выполнять распоряжение и,  встретив принца Георгия Голштинского, рассказал
ему о поручении.  Тот бросился к Петру и уговорил его отменить приказание.
С  этого дня Екатерина приняла предложение друзей составить заговор против
императора».
     В   письме  к   Понятовскому  она  признавалась  в  своем  намерении:
«...только с  этого дня я обратила внимание на предложения,  с которыми ко
мне  приступали  со  дня  смерти  императрицы Елизаветы...  Все  делалось,
признаюсь, под моим особенным руководством».


     Душой  заговора  было   «целое  гнездо»  братьев  Орловых.   Особенно
выделялись двое — Григорий и Алексей. «Силачи, рослые и красивые, ветреные
и отчаянно-смелые,  мастера устраивать по петербургским окраинам попойки и
кулачные бои,  они  были  известны во  всех  полках  как  идолы  тогдашней
гвардейской молодежи»,  — пишет Ключевский. Герой Семилетней войны, трижды
раненный в  жестокой битве  при  Цорндорфе артиллерийский поручик Григорий
Орлов  жил  в  столице при  пленном прусском генерале графе  фон  Шверине.
Белокурый статный красавец был страстно влюблен в Екатерину, и та отвечала
ему  взаимностью.  Получив с  ее  помощью важное  место  в  артиллерийском
ведомстве,  Орлов начинает вербовать сторонников императрицы в гвардейских
полках.
     Орловы умело используют свою популярность в гвардии.  «Они направляли
все благоразумно, смело и деятельно», — скажет о них Екатерина. Она писала
Понятовскому: «План состоял в том, чтобы захватить Петра III в его комнате
и  арестовать,  как  некогда были арестованы принцесса Анна и  ее  дети...
Тайна была в руках трех братьев Орловых.  Они люди решительные и,  служа в
гвардии,  очень любимы солдатами.  Я им много обязана, что подтвердит весь
Петербург. Умы гвардейцев были подготовлены, их в этом заговоре было от 30
до 40 офицеров и около 10 тысяч рядовых. В этом числе не нашлось ни одного
изменника  в  течение  трех  недель;  были  четыре  отдельные  партии,  их
начальники были приглашены для осуществления плана, а настоящая тайна была
в руках трех братьев.  Панин хотел,  чтоб провозгласили моего сына, но они
ни за что на это не соглашались...»

Текст книги публикуется по изданию Оболенский Г. Л. Император Павел I: Исторический роман; Карнович Е. П. Мальтийские рыцари в России: Историческая повесть. — М.: Дрофа, 1995

© Copyright HTML, оформление Gatchina3000, 2004

на головную страницу сайта | к оглавлению раздела "Гатчина. Литературное зеркало"