Гоголь Николай Васильевич

Гоголь Николай Васильевич

собрание сочинений Gatchina3000.ru



В начало

 

Николай Гоголь

Ганц Кюхельгартен. Идиллия в картинах



>>начало




                                 КАРТИНА X

                         Не всходит долго светлый вождь.
                      Ненастно утро; на поляны
                      Валятся серые туманы,
                      Звенит по кровлям частый дождь.
                      С зарей красавица проснулась;
                      Сама дивится, что она
                      Проспала ночь всю у окна.
                      Поправив кудри, улыбнулась,
                      Но, против воли, взор живой
                      Блеснул досадною слезой.
                      "Что Ганц так долго не приходит?
                      Он обещал мне быть чуть свет.
                      Какой же день! тоску наводит;
                      Туман густой по полю ходит,
                      И ветр свистит; а Ганца нет".

                         Полна живого нетерпенья,
                      Глядит на милое окно:
                      Не отворяется оно.
                      Ганц, верно, спит, и сновиденья
                      Ему творят любой предмет;
                      Но день давно уж. Рвут долины
                      Ручьи дождя; дубов вершины
                      Шумят; а Ганца нет, как нет.

                         Уж скоро полдень. Неприметно
                      Туман уходит; лес молчит;
                      Гром в размышлении гремит
                      Вдали... Дугою семицветной
                      Горит на небе райский свет;
                      Унизан искрами дуб древний;
                      И песни звонкие с деревни
                      Звучат; а Ганца нет, как нет.

                         Что б это значило?.. находит
                      Злодейка грусть; слух утомлен
                      Считать часы... Вот кто-то входит
                      И в дверь... Он! он!.. ах, нет, не он!
                      В халате розовом, покойном,
                      В цветном переднике с каймой,
                      Приходит Берта: "Ангел мой!
                      Скажи, что сделалось с тобой?
                      Ты ночь всю спала беспокойно;
                      Ты вся томна, ты вся бледна.
                      Не дождь ли помешал шумливый?
                      Или ревущая волна?
                      Или петух, буян крикливый,
                      Всю ночь не ведающий сна?
                      Иль потревожил дух нечистый
                      Во сне покой девицы чистой,
                      Навеял черную печаль?
                      Скажи, тебя всем сердцем жаль!"

                         - Нет, не мешал мне дождь шумливый,
                      И не ревущая волна,
                      И не петух, буян крикливый,
                      Всю ночь не ведающий сна;
                      Не эти сны, не те печали
                      Мне грудь младую взволновали,
                      Не ими дух мой возмущен,
                      Иной мне снился дивный сон.

                         Мне снилось: в темной я пустыне,
                      Вокруг меня туман и глушь.
                      И на болотистой равнине
                      Нет места, где была бы сушь.
                      Тяжелый запах; топко, вязко;
                      Что шаг, то бездна подо мной:
                      Боюся я ступить ногой;
                      И вдруг мне сделалось так тяжко,
                      Так тяжко, что нельзя сказать...
                      Где ни возьмись, Ганц дикий, странны
                      - Бежала кровь, струясь из раны -
                      Вдруг начал надо мной рыдать;
                      Но, вместо слез, лились потоки
                      Какой-то мутныя воды...
                      Проснулась я: на грудь, на щеки,
                      На кудри русой головы,
                      Бежал ручьями дождь досадный;
                      И было сердцу не отрадно.
                      Меня предчувствие берет...
                      И я кудрей не выжимала;
                      И я всё утро тосковала;
                      Где он? и что с ним? что нейдет? -

                         Стоит, качает головою
                      Разумная пред нею мать:
                      - Ну, дочка! мне с твоей бедою,
                      Не знаю, как уж совладать.
                      Пойдем к нему, узнаем сами,
                      Да будь святая сила с нами! -

                         Вот входят в комнату оне;
                      Но в ней всё пусто. В стороне
                      Лежит, в густой пыли, том давний,
                      Платон и Шиллер своенравный,
                      Петрарка, Тик, Аристофан
                      Да позабытый Винкельман;
                      Куски изодранной бумаги;
                      На полке - свежие цветы;
                      Перо, которым, полн отваги,
                      Передавал свои мечты.
                      Но на столе мелькнуло что-то.
                      Записка!.. с трепетом взяла
                      Луиза в руки. От кого-то?
                      К кому?.. и что ж она прочла?..
                      Язык лепечет странно пени...
                      И вдруг упала на колени;
                      Ее кручина давит, жжет,
                      Гробовый холод в ней течет.

                                 КАРТИНА XI

                           Ты посмотри, тиран жестокий,
                        На грусть убитыя души!
                        Как вянет цвет сей одинокий,
                        Забытый в пасмурной глуши!
                        Вглядись, вглядись в свое творенье:
                        Ее ты счастия лишил
                        И жизни радость претворил
                        В тоску ей, в адское мученье,
                        В гнездо разоренных могил.
                        О, как она тебя любила!
                        С каким восторгом чувств живым
                        Простые речи говорила!
                        И как внимал речам ты сим!
                        Как пламенен и как невинен
                        Был этот блеск ее очей!
                        Как часто ей, в тоске своей,
                        Тот день казался скучен, длинен,
                        Когда, раздумью предана,
                        Тебя не видела она.
                        И ты ль, и ты ль ее оставил?
                        Ты ль отвернулся от всего?
                        В страну чужую путь направил,
                        И для кого? и для чего?
                        Но посмотри, тиран жестокий:
                        Она всё так же, под окном,
                        Сидит и ждет в тоске глубокой,
                        Не промелькнет ли милый в нем.
                        Уж гаснет день; сияет вечер;
                        На всё наброшен дивный блеск;
                        Прохладный вьется в небе ветер;
                        Волны чуть слышен дальний плеск.
                        Уже ночь тени настилает;
                        Но запад всё еще сияет.
                        Свирель чуть льется; а она
                        Сидит недвижно у окна.

                               НОЧНЫЕ ВИДЕНИЯ

                          Темнеет, тухнет вечер красный;
                       Спит в упоении земля;
                       И вот на наши уж поля
                       Выходит важно месяц ясный.
                       И всё прозрачно, всё светло;
                       Сверкает море, как стекло. -

                             В небе чудные вот тени
                          Развилися и свились,
                          И чудесно понеслись
                          На небесные ступени.
                          Прояснилось: две свечи;
                          Двое рыцарей косматых;
                          Два зубчатые мечи
                          И чеканенные латы;
                          Что-то ищут; стали в ряд.
                          И зачем-то переходят;
                          И дерутся, и блестят;
                          И чего-то не находят...
                          Всё пропало, слилось с тьмой;
                          Светит месяц над водой.

                       Блистательно всю рощу оглашает
                    Царь соловей. Звук тихо разнесен.
                       Чуть дышит ночь; земля сквозь сон
                       Мечтательно певцу внимает.
                       Лес не колышется; всё спит,
                       Лишь вдохновенна песнь звучит.

                             Показался дивной феи
                          Слитый с воздуха дворец,
                          И в окне поет певец
                          Вдохновенные затеи.
                          На серебряном ковре,
                          Весь затканный облаками,
                          Чудный дух летит в огне;
                          Север, юг покрыл крылами.
                          Видит: фея спит в плену
                          За решеткою коральной;
                          Перламутную стену
                          Рушит он слезой хрустальной.
                          Обнялись... слилися с тьмой...
                          Светит месяц над водой.

                          Сквозь пар окрестность чуть сверкает.
                       Какую кучу тайных дум
                       Наводит моря странный шум!
                       Огромный кит спиной мелькает;
                       Рыбак закутался и спит;
                       А море всё шумит, шумит.

                          Вот из моря молодые
                          Девы чудные плывут;
                          Голубые, огневые
                          Волны белые гребут.
                          Призадумавшись, колышет
                          Грудь лилейную вода,
                          И красавица чуть дышит...
                          И роскошная нога
                          Стелет брызги в два ряда...
                          Улыбается, хохочет,
                          Страстно манит и зовет,
                          И задумчиво плывет,
                          Будто хочет и не хочет,
                          И задумчиво поет
                          Про себя, младу сирену,
                          Про коварную измену,
                          А на тверди голубой
                          Светит месяц над водой.

                          Вот в стороне глухой кладбище:
                       Ограда ветхая кругом,
                       Кресты, каменья... скрыто мхом
                       Немых покойников жилище.
                       Полет да крики только сов
                       Тревожат сон пустых гробов.

                             Подымается протяжно
                          В белом саване мертвец,
                          Кости пыльные он важно
                          Отирает, молодец.
                          С чела давнего хлад веет,
                          В глазе палевый огонь,
                          И под ним великий конь,
                          Необъятный, весь белеет
                          И всё более растет,
                          Скоро небо обоймет;
                          И покойники с покою
                          Страшной тянутся толпою.
                          Земля колется и - бух
                          Тени разом в бездну... Уф!

                          И стало страшно ей; мгновенно
                       Она прихлопнула окно.
                       Всё в сердце трепетном смятенно,
                       И жар и дрожь попеременно
                       По нем текут. В тоске оно.
                       Внимание развлечено.
                       Когда, рукою беспощадной,
                       Судьба надвинет камень хладный
                       На сердце бедное, - тогда,
                       Скажите, кто рассудку верен?
                       Чья против зол душа тверда?
                       Кто вечно тот же завсегда?
                       В несчастьи кто не суеверен?
                       Кто крепкой не бледнел душой
                       Перед ничтожною мечтой?

                          С боязнью, с горестию тайной,
                       В постель кидается она;
                       Но ждет напрасно в ложе сна.
                       В тьме прошумит ли что случайно,
                       Скребунья-мышь ли пробежит, -
                       От вежд коварный сон летит.

                                КАРТИНА XIII

                          Печальны древности Афин.
                       Колонн, статуй ряд обветшалый
                       Среди глухих стоит равнин.
                       Печален след веков усталых:
                       Изящный памятник разбит,
                       Изломлен немощный гранит,
                       Одни обломки уцелели.
                       Еще доныне величав,
                       Чернеет дряхлый архитрав,
                       И вьется плющ по капители;
                       Упал расщепленный карниз
                       В давно заглохшие окопы.
                       Еще блестит сей дивный фриз,
                       Сии рельефные метопы;
                       Еще доныне здесь грустит
                       Коринфский орден многолепный
                       Рой ящериц по нем скользит, -
                       На мир с презреньем он глядит;
                       Всё тот же он великолепный,
                       Времен минувших вдавлен в тьму,
                       И без вниманья ко всему.

                          Печальны древности Афин.
                       Туманен ряд былых картин.
                       Облокотясь на мрамор хладный,
                       Напрасно путник алчет жадный
                       В душе былое воскресить,
                       Напрасно силится развить
                       Протекших дел истлевший свиток, -
                       Ничтожен труд бессильных пыток;
                       Везде читает смутный взор
                       И разрушенье и позор.
                       Промеж колонн чалма мелькает,
                       И мусульманин по стенам,
                       По сим обломкам, камням, рвам,
                       Коня свирепо напирает,
                       Останки с воплем разоряет.
                       Невыразимая печаль
                       Мгновенно путника объемлет,
                       Души он тяжкий ропот внемлет;
                       Ему и горестно, и жаль,
                       Зачем он путь сюда направил.
                       Не для истлевших ли могил
                       Кров безмятежный свой оставил,
                       Покой свой тихий позабыл?
                       Пускай бы в мыслях обитали
                       Сии воздушные мечты!
                       Пускай бы сердце волновали
                       Зерцалом чистой красоты!
                       Но и убийственно и хладно
                       Разворожились вы теперь.
                       Безжалостно и беспощадно
                       Пред ним захлопнули вы дверь,
                       Сыны существенности жалкой,
                       Дверь в тихий мир мечтаний, жаркий! -
                       И грустно, медленной стопой
                       Руины путник покидает;
                       Клянется их забыть душой;
                       И всё невольно помышляет
                       О жертвах бренности слепой.

                                КАРТИНА XVI

                       Ушло два года. В мирном Люненсдорфе
                    Попрежнему красуется, цветет;
                    Всё те ж заботы, и забавы те же
                    Волнуют жителей покойные сердца.
                    Но не попрежнему в семье Вильгельма:
                    Паст_о_ра уж давно на свете нет.
                    Окончив путь и тягостный и трудный,
                    Не нашим сном он крепко опочил.
                    Все жители останки провожали
                    Священные, с слезами на глазах;
                    Его дела, поступки поминали:
                    Не он ли нам спасением служил?
                    Нас наделял своим духовным хлебом,
                    В словах добру прекрасно поучая.
                    Не он ли был утехою скорбящих,
                    Сирот и вдов нетрепетным щитом?
                    В день праздничный, как кротко он, бывало,
                    Всходил на кафедру! и с умиленьем
                    Нам говорил про мучеников чистых,
                    Про тяжкие страдания Христовы,
                    А мы ему, растроганны, внимали,
                    Дивилися и слезы проливали.

                       От Висмара когда кто держит путь,
                    Встречается налево от дороги
                    Ему кладбище: старые кресты
                    Склонилися, обшиты мохом,
                    И времени изведены резцом.
                    Но промеж них белеет резко урна
                    На черном камне, и над ней смиренно.
                    Два явора зеленые шумят,
                    Далеко хладной обнимая тенью.
                    Тут бренные покоятся останки
                    Паст_о_ра. Вызвались на свой же счет
                    Сооружить над ним благие поселяне
                    Последний знак его существованья
                    В сем мире. Надпись с четырех сторон
                    Гласит, как жил и сколько мирных лет
                    Провел на пастве, и когда оставил
                    Свой долгий путь, и богу дух вручил.

                       И в час, когда стыдливый развивает
                    Румяные восток свои власы;
                    Подымется по полю свежий ветер;
                    Посыплется алмазами роса;
                    В своих кустах малиновка зальется;
                    Полсолнца на земле всходя горит, -
                    К нему идут младые поселянки,
                    С гвоздиками и розами в руках.
                    Увешают душистыми цветами,
                    Гирляндою зеленой обовьют,
                    И снова в путь назначенный идут.
                    Из них одна, младая, остается
                    И, опершись лилейною рукой,
                    Над ним сидит в раздумьи долго, долго,
                    Как будто бы о непостижном мыслит
                    В задумчивой, скорбящей деве сей
                    Кто б не узнал печальныя Луизы?
                    Давно в глазах веселье не блестит;
                    Не кажется невинная усмешка
                    В ее лице; не пробежит по нем,
                    Хотя ошибкой, |радостное чувство;
                    Но как мила она и в грусти томной!
                    О, как возвышенен невинный этот взгляд!
                    Так светлый серафим тоскует
                    О пагубном паденьи человека.
                    Мила была счастливая Луиза,
                    Но как-то мне в несчастии милее.
                    Осьмнадцать лет тогда минуло ей,
                    Когда преставился паст_о_р разумный.
                    Всей детскою она своей душой
                    Богоподобного любила старца;
                    И думает в душевной глубине:
                    "Нет, не сбылись живые упованья
                    Твои. Как, добрый старец, ты желал
                    Нас обвенчать перед святым налоем,
                    Навеки наш союз соединить.
                    Как ты любил мечтательного Ганца!
                    А он..."

                       Заглянем в хижину Вильгельма.
                    Уж осень. Холодно. И дома он
                    Вытачивал с искусством хитрым кружки
                    Из крепкого с слоями бука,
                    Затейливой резьбою украшая;
                    У ног его свернувшися лежал
                    Любимый друг, товарищ верный, Гектор.
                    А вот разумная хозяйка Берта
                    С утра уже заботливо хлопочет
                    О всем. Толпится также под окном
                    Гусей ватага долгошейных; так же
                    Неугомонные кудахчут куры;
                    Чиликают нахалы воробьи,

                    Весь день в навозной куче роясь.
                    Видали уж красавца снегиря;
                    И осенью давно запахло в поле,
                    И пожелтел давно зеленый лист,
                    И ласточки давно уж отлетели
                    За дальние, роскошные моря.
                    Кричит разумная хозяйка Берта:
                    "Так долго не годится быть Луизе!
                    Темнеет день. Теперь не то, что летом;
                    Уж сыро, мокро, и густой туман
                    Так холодом всего и пронимает.
                    Зачем бродить? беда мне с этой девкой;
                    Не выкинет она из мыслей Ганца;
                    А бог знает, он жив ли или нет".
                    Не то совсем раздумывает Фанни,
                    За пяльцами сидя в своем углу.
                    Шестнадцать лет ей, и, полна тоски
                    И тайных дум по идеальном друге,
                    Рассеянно, невнятно говорит:
                    "И я бы так, и я б его любила".

                                КАРТИНА XVII

                          Унывна осени пора;
                       Но день сегодняшний прекрасен:
                       На небе волны серебра,
                       И солнца лик блестящ и ясен.
                       Один дорогой почтовой
                       Бредет, с котомкой за спиной,
                       Печальный путник из чужбины.
                       Уныл, и томен он, и дик,
                       Идет согнувшись, как старик,
                       В нем Ганца нет и половины.
                       Полупотухший бродит взор
                       По злачным холмам, желтым нивам,
                       По разноцветной цепи гор.
                       Как бы в забвении счастливом
                       Его касается мечта;
                       Но мысль не тем уж занята. -
                       Он в думы крепкие погружен.
                       Ему покой теперь бы нужен.

                          Прошел он дальний, видно, путь;
                       Страдает больно, видно, грудь;
                       Душа страдает, жалко ноя;
                       Ему теперь не до покоя.

                          О чем же думы крепки те?
                       Дивится сам он суете:
                       Как был измучен он судьбою;
                       И зло смеется над собою,
                       Что поверял своей мечтой
                       Свет ненавистный, слабоумный;
                       Что задивился в блеск пустой
                       Своей душою неразумной;
                       Что, не колеблясь, смело он
                       Сим людям кинулся в объятья;
                       И, околдован, охмелен,
                       В их злые верил предприятья.
                       Как гробы холодны они;
                       Как тварь презреннейшая низки;
                       Корысть и почести одни
                       Им лишь и дороги и близки.
                       Они позорят дивный дар:
                       И попирают вдохновенье;
                       И презирают откровенье;
                       Их холоден притворный жар,
                       И гибельно их пробужденье.
                       О, кто б нетрепетно проник
                       В их усыпительный язык!
                       Как ядовито их дыханье!
                       Как ложно сердца трепетанье!
                       Как их коварна голова!
                       Как пустозвучны их слова!

                          И много истин он, печальный,
                       Теперь изведал и узнал;
                       Но сам счастливее ли стал
                       Во глубине души опальной?
                       Лучистой, дальнею звездой
                       Его влекла, тянула слава,
                       Но ложен чад ее густой,
                       Горька блестящая отрава.

                          Склоняется на запад день,
                       Вечерняя длиннеет тень.
                       И облаков блестящих, белых
                       Ярчее алые края;
                       На листьях темных, пожелтелых
                       Сверкает золота струя.
                       И вот завидел странник бедный
                       Свои родимые луга.
                       И взор мгновенно вспыхнул бледный,
                       Блеснула жаркая слеза.
                       Рой прежних, тех забав невинных
                       И тех проказ, тех дум старинных -
                       Всё разом налегло на грудь
                       И не дает ему дохнуть.
                       И мыслит он: что это значит?..
                       И, как ребенок слабый, плачет.

                                    ДУМА

                           Благословен тот дивный миг,
                        Когда в поре самопознанья,
                        В поре могучих сил своих,
                        Тот, небом избранный, постиг
                        Цель высшую существованья;
                        Когда не грез пустая тень,
                        Когда не славы блеск мишурный
                        Его тревожат ночь и день,
                        Его влекут в мир шумный, бурный;
                        Но мысль и крепка и бодра
                        Его одна объемлет, мучит
                        Желаньем блага и добра;
                        Его трудам великим учит.
                        Для них он жизни не щадит.
                        Вотще безумно чернь кричит,
                        Он тверд средь сих живых обломков.
                        И только слышит, как шумит
                        Благословение потомков.

                           Когда ж коварные мечты
                        Взволнуют жаждой яркой доли,
                        А нет в душе железной воли,
                        Нет сил стоять средь суеты, -
                        Не лучше ль в тишине укромной
                        По полю жизни протекать,
                        Семьей довольствоваться скромной
                        И шуму света не внимать?

                               КАРТИНА XVIII

                          Выходят звезды плавным хором,
                       Обозревают кротким взором
                       Опочивающий весь мир,
                       Блюдут сон тихий человека,
                       Ниспосылают добрым мир,
                       А злым яд гибельный упрека.
                       Зачем же, звезды, грустным вы
                       Не посылаете покоя?
                       Для горемычной головы
                       Вы - радость, и, на вас покоя
                       Свой грустный стосковалый взор,
                       Страстей он слышит разговор
                       В душе, и вас он призывает,
                       И вам он пени поверяет.
                       Попрежнему всегда томна.
                       Еще Луиза не разделась;
                       Не спится ей; в мечтах она
                       На ночь осенню загляделась.
                       Предмет, и тот же и один...
                       И вот восторг к ней в душу входит:
                       Песнь стройную она заводит;
                       Звучит веселый клавесин.

                          Внимая шуму листопада,
                       Промеж деревьев, где сквозит
                       Из стен решетчатых ограда,
                       В забвеньи сладостном, у сада,
                       Наш Ганц закутавшись стоит.
                       И что же с ним, когда он звуки
                       Давно знакомые узнал,
                       И голос тот, со дня разлуки
                       Что долго, долго не слыхал;
                       И песню ту, что в страсти жаркой,
                       В любви, в избытке дивных сил,
                       Под строй души в напевах яркой,
                       Ее, восторженный, сложил?
                       Чрез сад она звенит, несется
                       И в упоеньи тихом льется:

                          "Тебя зову! тебя зову!
                       Твоей улыбкою чаруюсь,
                       С тобой не час, не два сижу,
                       С тебя очей я не свожу:
                       Дивуюся, не надивуюсь.
                       Поешь ли ты - и звон речей
                       Твоих, таинственный, невинный,
                       Ударит в воздух ли пустынный
-
                       Звук в небе льется соловьиный,
                       Гремит серебряный ручей.

                                   * * *

                       Приди ко мне, прижмись ко мне
                       В жару чудесного волненья.
                       Пылает сердце в тишине;
                       Они горят, они в огне,
                       Твои покойные движенья.

                                   * * *

                       Я без тебя грущу, томлюсь,
                       И позабыть тебя нет силы.
                       И пробуждаюсь ли, ложусь,
                       Всё о тебе, молюсь, молюсь,
                       Всё о тебе, мой ангел милый".

                                   * * *

                       И вот почудилося ей:
                       Чудесным заревом очей
                       Возле нее блистает кто-то,
                       И слышит вздох она кого-то,
                       И страх, и дрожь ее берет...
                       И оглянулась...
                                     "Ганц!"...
                                             О, кто поймет
                       Всю эту радость чудной встречи!
                       И взоров пламенные речи!
                       И этот чувств счастливый гнет!
                       О, кто так пламенно опишет
                       Сию душевную волну,
                       Когда она грудь рвет и пышет,
                       Терзает сердца глубину,
                       А сам дрожишь, в весельи млеешь,
                       Ни дум, ни слов найти не смеешь;
                       В восторге, в куче сладких мук,
                       Сольешься в стройный, светлый звук!

                          Опомнясь, Ганц глядит сквозь слезы
                       В глаза подруги своея;
                       И мыслит: "Полно, это грезы;
                       Пусть же не просыпаюсь я.
                       Она всё та ж, и так любила
                       Меня всей детскою душой!
                       Чело печалию накрыла,
                       Румянец свежий иссушила,
                       Губила век свой молодой;
                       А я, безумный, бестолковый,
                       Летел искать кручины новой!.."
                       И спал страданий тяжкий сон
                       С его души; живой, спокойный,
                       Переродился снова он.
                       На время бурей возмущен,
                       Так снова блещет мир наш стройный;
                       В огне закаленный булат
                       Так снова ярче во сто крат.

                          Пируют гости; рюмки, чаши
                       Кругом обходят и гремят;
                       И старики болтают наши;
                       И в танцах юноши кипят.
                       Звучит протяжным, шумным громом
                       Музыка яркая весь день;
                       Ворочает веселье домом;
                       Гостеприимно блещет сень.
                       И поселянки молодые
                       Чету влюбленную дарят:
                       Несут фиалки голубые,
                       Несут им розы огневые,
                       Их убирают и шумят:
                       Пусть век цветут их дни младые,
                       Как те фиалки полевые;
                       Сердца любовью да горят,
                       Как эти розы огневые.

                          И в упоеньи, в неге чувств
                       Заране юноша трепещет, -
                       И светлый взор весельем блещет;
                       И беспритворно, без искусств,
                       Оковы сбросив принужденья,
                       Вкушает сердце наслажденья.
                       И вас, коварные мечты,
                       Боготворить уж он не станет, -

                       Земной поклонник красоты.
                       Но что ж опять его туманит?
                       (Как непонятен человек!)
                       Прощаясь с ними он навек, -
                       Как бы по старом друге верном,
                       Грустит в забвении усердном.
                       Так в заключеньи школьник ждет,
                       Когда желанный срок придет.
                       Лета к концу его ученья -
                       Он полон дум и упоенья,
                       Мечты воздушные ведет:
                       Он независимый, он вольный,
                       Собой и миром всем довольный,
                       Но, расставаяся с семьей
                       Своих товарищей, душой
                       Делил с кем шалость, труд, покой, -
                       И размышляет он, и стонет,
                       И с невыразною тоской
                       Слезу невольную уронит.

                                   ЭПИЛОГ

                             В уединении, в пустыне,
                          В никем незнаемой глуши,
                          В моей неведомой святыне,
                          Так созидаются отныне
                          Мечтанья тихие души.
                          Дойдет ли звук подобно шуму,
                          Взволнует ли кого-нибудь,
                          Живую юноши ли думу,
                          Иль девы пламенную грудь?
                          Веду с невольным умиленьем
                          Я песню тихую мою,
                          И с неразгаданным волненьем
                          Свою Германию пою.
                          Страна высоких помышлений!
                          Воздушных призраков страна!
                          О, как тобой душа полна!
                          Тебя обняв, как некий гений,
                          Великий Гёте бережет,
                          И чудным строем песнопений
                          Свевает облака забот.








                             ГАНЦ КЮХЕЛЬГАРТЕН

     Идиллия  была  опубликована  отдельным  изданием  в 1829 г. самим Н. В.
Гоголем  под  псевдонимом  В.  Алов  и  с пояснением: "(Писано в 1827)". Эта
датировка  вызвала  сомнения  у исследователей жизни и творчества Гоголя; не
исключена  возможность,  что  автор  работал над "Ганцам Кюхельгартеном" и в
1828 г.
     Появление    "Ганца   Кюхельгартена"   вызвало   отрицательные   отзывы
"Московского телеграфа" (1829, Љ 12, Н. Полевой) и "Северной Пчелы" (1829, Љ
87).   Под   влиянием   этих   резких   оценок  молодой  писатель  отобрал у
книгопродавцев экземпляры своей книги и уничтожил их.

     Стр.   310.   Зазнаться   -  здесь  в  значении  познакомиться,  узнать
(украинизм).
     Стр.  316. Кандис - длинное платье с рукавами; в древности его носили в
Мидии и в Персии.
     Стр. 318. Мангустан - плодовое дерево в Индии.
     Стр. 318. Кандагар - область в Афганистане.
     Стр.  318. Исразил - Исрафил, по верованиям магометан - один из главных
четырех ангелов.
     Стр.  320.  Бишеф  -  правильнее  бишоф,  напиток  из  вина с сахаром и
лимоном.
     Стр.  321.  Мисолунги  -  город в Греции, центр сопротивления греков во
время  национально-освободительной  войны.  В  1826  г.  крепость была взята
турками.
     Стр.  321.  Колокотрони - Колокотрони Федор (1770-1843), видный деятель
греческой национально-освободительной войны.







oneplus 6 купить